Не родись красивой 2 - 13
В кабинете стало тише.
Кто-то за соседним столом перестал шуршать бумагами. Мужчина у окна отвернулся. Надежда Петровна напротив Лёли сжала губы, посмотрела на неё долго, потом резко встала.
— Подождите.
Она вышла.
Лёля осталась стоять у стола. Руки у неё дрожали. Она прижала ладони к груди, будто хотела удержать сердце на месте.
Минуты тянулись бесконечно.
Надежда Петровна вернулась не одна — с худым мужчиной в гимнастёрке, с планшетом под мышкой. Тот посмотрел на Лёлю, спросил коротко:
— Верхний Лог далеко?
— Не очень. Если машина…
— Дорога какая?
— Полевая, нормальная.
Он помолчал.
— Дадим полуторку. Но к двум часам машина должна быть здесь. Водителя сейчас предупрежу. И без задержек.
Лёля не сразу поняла.
— Будет?
— Будет.
Она схватила его руку обеими ладонями.
— Спасибо. Спасибо вам.
Он смутился, высвободился.
— Не благодарите. Успейте лучше. И да, напишите заявление и оставьте приказ на того, кто вас заменит. Идите, машина придет к эвакопункту.
Лёля бежала всю обратную дорогу. Нужно было успеть оставить распоряжение.
- Мама, - задыхаясь от бега шептала она. – Дали. Машину дали. Иди к нам домой, собери все детские вещи. И жди здесь. Потом сразу на вокзал.
Серая, пыльная, с деревянными бортами, полуторка подъехала к крыльцу. Водитель был разговорчивый, рыжеватый, с обгоревшей шеей и веснушками на носу. Он щёлкнул дверцей, кивнул Лёле:
— Садитесь, Ольга Ивановна. Нам нужно быстро. У меня потом ещё рейс.
— Да, да, я знаю, —согласно кивнула она.
Машина дёрнулась, выехала на улицу, и Никольск поплыл мимо — тревожный, запылённый, с заколоченными окнами, с людьми у ворот, с телегами, узлами, военными, плачущими женщинами. Город уже не был прежним. Он жил, как человек, который стоит у двери и знает: сейчас постучат.
Водитель говорил почти без остановки.
— Плохо дело, Ольга Ивановна. Слыхали? Немец прёт, как саранча. Я вчера военных возил, так они между собой говорили: если так пойдёт, в августе могут быть здесь. Ну, может, в сентябре. А что сентябрь? Рукой подать.
Лёля сидела прямо, держась за край сиденья.
— Вы дорогу смотрите, — сказала она глухо.
— Да я смотрю. Я ж не пугаю. Просто говорю, что слышал. Военные люди зря языком молоть не станут. Один сказал: «Готовьте отход». Другой ему: «Приказа нет». А первый: «Пока приказ будет — поздно станет». Вот как.
Лёля ничего не ответила.
От этих слов холодела душа. Она смотрела вперёд, на пыльную дорогу, на поля, на тёмную линию леса вдали, и думала только об одном: успеть. Успеть доехать, успеть забрать, успеть вернуться, успеть посадить в поезд. Слово «успеть» стучало в голове в такт мотору.
По дороге им попадались беженцы.
Женщины с узлами, дети, старики. На обочине сидела старуха, положив голову на узел; рядом маленькая девочка держала в руках пустую кружку. Дальше женщина вела за руку двоих детей, а третьего, привязанного платком к спине, несла на себе.
— В город идут, — сказал водитель. — Думают, там спасение.
Лёля посмотрела на него.
— А там?
Он хмуро усмехнулся.
— Там вокзал. Вот он и есть спасение.
До Верхнего Лога добрались без приключений.
Когда полуторка затормозила у дома, в дверном проеме крыльца появилась Ольга.
Лёля не узнала её в первый миг.
Ольга похудела, побледнела, лицо стало острым, глаза огромными, испуганными. Платок сбился на плечи, рукава были закатаны, на фартуке темнели пятна от воды и земли. При виде Лёли, лицо её дрогнуло — и в нём появилась такая радость, что Лёля сама едва не упала с подножки.
— Лёля!
— Оля!
Они бросились друг к другу, обнялись крепко. Лёля вдруг почувствовала, как Ольга дрожит вся, с головы до ног.
— Ты приехала… Господи, Лёля, ты приехала…
— Где дети?
— В доме. Живы. Все живы.
Лёля на секунду закрыла глаза.
Только теперь она поняла, что всё это время внутри неё стоял ужас.
— Николай? — спросила она.
Ольга всхлипнула.
— Призвали. Вчера утром ушёл.
Лёля отстранилась.
— Коля?
Ольга кивнула, и губы её задрожали.
— Ушёл. Я не успела… мы не успели… Лёля, мы хотели ехать, а вечером пришла повестка.
Лёля крепче обняла её.
— Оля…
Но договорить она не успела.
Из избы выскочили дети.
Сначала Петя. Вытянувшийся, бледный, с таким взрослым лицом, что у Лёли оборвалось сердце. За ним — Маша, растрёпанная, испуганная, в платьице с перекошенным воротом.
— Мама!
Она бросилась к Лёле так стремительно, что та едва успела присесть и раскрыть руки. Девочка вцепилась в неё.
— Мамочка! Мама! Мамочка моя!
— Машенька… девочка моя…
Лёля прижала её так крепко, будто хотела снова спрятать в себе, как когда-то носила под сердцем. Целовала волосы, виски, мокрые щеки.
— Я приехала. Я здесь. Всё, моя хорошая. Всё.
— Почему ты нас оставила? — плакала Маша. — Почему вы с папой не приехали? Нам страшно! Самолёт летал! Он гудел! Я думала, он нас заберёт!
— Знаю, родная. Знаю. Прости меня.
Петя стоял рядом.
Не бросился сразу. Держался. Но губы у него дрожали. Лёля потянула к нему руку.
— Петенька.
И тогда он шагнул к ней.
Она обняла его вместе с Машей. Петя уткнулся лицом ей в плечо, и только тогда она почувствовала, как он судорожно вздохнул.
— Мы ждали, — сказал он глухо. — Я говорил Машке, что ты приедешь. А сам не знал.
— Я приехала.
— А папа?
Лёля застыла.
— Папа по службе. Я оставила ему записку. Он найдёт нас.
—Его не убьют?
— Нет, — быстро сказала она, хотя точно знать не могла. — Слышишь? Он жив. Твой папа сильный.
Петя кивнул, но не отпустил её.
Ольга стояла рядом, прижимая к себе выбежавшего из избы, Ванечку. Маруся спала в избе, и оттуда уже доносился её плач.
— Собирайтесь, — сказала Лёля, резко возвращаясь к делу. — Быстро. Машина ждать не будет.
— Я уже почти собрала, — ответила Ольга. — Узлы там. Но папаня с маманей на лугу. Сенокос.
— Надо ехать за ними. Их тоже надо увозить. Собирайтесь пока, мы на луг.
— Мы домой? — спросила Маша. Она никак не хотела отпускать маму. Пришлось посадить ее рядом.
Сенокос стоял в полном разгаре, но и там работа была тревожная. Женщины ворошили валы. Мужчин было мало — слишком мало для такого поля. Когда полуторка выехала к лугу, все, как по команде, обернулись.
Евдокия увидела Лёлю первой.
— Лёля? — крикнула она, бросая грабли. — Фрол! Лёля приехала!
Фрол выпрямился, прикрыл глаза ладонью. Когда машина остановилась, Евдокия уже бежала к ней, спотыкаясь по скошенной траве.
— Деточка, как ты тут? Господи, что в городе?
Она схватила Лёлю за руки, потом сразу стала оглядываться.
— Кондрат? С тобой?
— Нет, мамань. Кондрата нет. Он в отъезде.
Фрол подошёл медленно, тяжело.
— Значит, сама приехала.
— Сама. За детьми.
— Правильно.
— Немец наступает, Никольск бомбят. Надо уезжать. В Ельск, к маме.
Фрол нахмурился.
— Ельск недалеко от Никольска.
— Да, но…
— Если немец придёт в Никольск, до Ельска ему рукой подать. Лучше уж в Пермь. Там у Ольги работа, комната. Город большой. Железная дорога дальше в тыл. Если уж ехать — так туда.
Лёля замерла.
Она в дороге думала только о том, как забрать детей. Ельск казался первым спасительным местом, потому что там была мать. Но отец говорил разумно. Пермь — дальше. Там Ольгина комната, завод, больница, возможность устроиться. Там хоть какая-то опора.
— Комната на всех тесновата, но уберетесь, — продолжал Фрол. — А в Ельске что? Фронт может стать рядом. Нет. В Пермь.
Лёля кивнула.
— Хорошо. В Пермь.
Потом посмотрела на них обоих.
— Поедемте тоже.
Евдокия сразу побледнела.
— Куда?
— С Ольгой. В Пермь. Нельзя вам тут оставаться. Если немцы придут…
— Я из деревни не уеду, — тихо сказала Евдокия.
— Мамань…
— Не уеду, Лёля. Как я дом брошу? Корову? Огород? Фрол?
Фрол стоял рядом, опираясь на вилы.
— Мы останемся.
— Нельзя! — воскликнула Лёля. — Вы не понимаете, что такое оккупация!
Фрол посмотрел на неё тяжело.
— Понимаем мы достаточно. Только дом тоже не тряпка, чтобы бросить. Дрова есть. Сено для коровы заготовим. Погреб наполним. Как-нибудь проживём.
Евдокия заплакала.
— Вы только детей берегите. И себя.
Лёля обняла её.
— Маманя, поехали.
- Нет, дочка, нет.
Водитель уже гудел, напоминая о времени.
— Ехать надо. Мне машину ненадолго дали.
Фрол подошёл ближе.
— Собирайтесь. Детей забирайте. Ребятишек берегите. А мы… мы тут. Может письмецо пришлёте.
Лёля поняла: не уговорит.
И времени нет.
- Отец, полезай в кузов, проводить надо, - махнула рукой Евдокия.
Когда они вернулись к дому, Ольга уже вынесла вещи.
Несколько узлов лежали у крыльца: детская одежда, немного еды, документы. Петя стоял рядом с серьёзным лицом. Ваня путался у Ольги под ногами, Маруся плакала на руках.
— Всё? — спросила Лёля.
— Всё.
Погрузка была суматошной.
Кажется, все говорили сразу. Евдокия причитала, целовала Машу, Петю, Ваню, Марусю, снова Машу, снова Петю. Фрол хмуро подавал узлы, не поднимая глаз. Маша рыдала:
— Бабушка, поедем с нами!
— Не могу, милая.
— Можешь!
— Дом кто стеречь будет?
— Дом сам!
Евдокия прижала её к себе.
— Ох, Машенька…
Петя обнял Фрола.
— Дедушка, вы потом приезжайте.
— Приедем, если понадобится.
— Обещаете?
Фрол посмотрел на него и не смог не солгать.
— Постараюсь.
Петя кивнул, но глаза у него потемнели.
Ольгу с Марусей и Ваней посадили в кабину. Леля с детьми устроилась в кузове.
Евдокия бежала рядом несколько шагов.
— Пишите! Как доберётесь — пишите!
— Напишем! — крикнула Ольга из кабины.
Фрол стоял у калитки. Снял шапку. Высокий, седой, неподвижный.
Маша плакала. Петя молчал, но смотрел назад, пока дом не скрылся за поворотом.
По дороге полуторка останавливалась, чтобы посадить беженцев. Люди с благодарностью и слезами забирались в кузов.
К Никольску полуторка пришла набитая людьми.
Сначала заехали к Дому культуры.
Зоя Семёновна выбежала на крыльцо, едва увидела машину.
- Мама, садись. Поедете с Ольгой в Пермь.
- А ты? – в один голос спросили Маша и Петя. —Ты уйдёшь? Ты не с нами?
Зоя Семёновна посмотрела на Лёлю.
Та не ответила.
Потому что уже знала: да. Уйдёт. В пункт. К чужим детям. На работу, которая не спрашивает, вывезла ли ты своих. Но сейчас она не удержалась, осталась в кузове. Хотелось хоть еще немного побыть с детьми.
Народу на вокзале было столько, что казалось весь город собрался здесь. Люди сидели на полу, на узлах, на чемоданах, на подоконниках. Дети спали прямо у ног взрослых. Старики лежали у стен. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то спрашивал, куда идёт следующий состав, но никто толком не знал. Паровозы дымили, свистели, кричали проводники, военные оттесняли толпу от путей.
— В Пермь есть? — спрашивала Лёля у дежурного.
— Сейчас нет.
— Когда будет?
— Не знаю.
— Нам очень нужно. У нас дети.
Он устало посмотрел на неё.
— Тут у всех дети.
Она хотела возразить, но замолчала.
Составов в нужную сторону в тот момент не было. Те, что стояли, были забиты до невозможности. Люди висели у дверей, сидели на ступеньках, спорили, кричали, умоляли пустить .
Зоя Семёновна крепко держала Машу за плечи. Ольга прижимала к себе Марусю, Ваня стоял рядом, вцепившись в её юбку. Петя смотрел на толпу и всё сильнее бледнел.
— Мама, — тихо сказал он Лёле, — мы уедем?
Лёля присела перед ним.
— Уедете. Обязательно.
— А ты?
Сердце у неё надорвалось.
— Мне нужно вернуться, Петя.
Маша сразу вцепилась в неё.
— Нет! Нет, мама, не уходи!
— Машенька…
— Ты опять уйдёшь! Опять!
Лёля обняла её, но девочка плакала так отчаянно, что люди вокруг оборачивались.
— Я не бросаю вас. С вами бабушка Зоя. С вами тётя Оля. Вы будете держаться вместе. Я постараюсь приехать позже.
— Не уходи!
— Машенька, там дети. Они без мам и без бабушек. Совсем одни. Я не могу их бросить.
— А я? — всхлипнула Маша. — Я тоже без мамы!
Эти слова ударили Лёлю больнее всего.
Она прижала дочь к себе так крепко, что та затихла на мгновение.
— Ты не без мамы. Я рядом, даже если отойду. Слышишь? Я всё равно рядом.
Но это было слабое утешение. И Лёля сама это понимала.
Она повернулась к Зое Семёновне.
— Мама, держитесь вместе. Никуда не уходите с вокзала. Если появится состав на Пермь — любыми силами садитесь. Документы у Ольги?
— У меня, — сказала Ольга.
Лёля взяла её за руку.
— Оля, прости. Я должна вернуться.
Ольга посмотрела на неё усталыми, мокрыми глазами.
— Я понимаю.
— Я попробую через РОНО узнать, будут ли места. Может, получится посадить через эвакуацию.
— Иди.
— Ты справишься?
Ольга посмотрела на детей — на Ваню, Марусю, Петю, Машу, на Зою Семёновну рядом. Потом медленно кивнула.
— Справлюсь.
Петя подошёл к Лёле.
— Я буду смотреть за Машей.
Она провела рукой по его волосам.
— Я знаю, мой хороший.
— А папа найдёт нас?
— Найдёт.
— Ты ему напиши, где мы.
—Обязательно напишу.
Он кивнул, но в глазах у него было столько взрослой тревоги, что Лёля едва выдержала.
Она поцеловала Петю в лоб, Машу — в мокрые щёки, обняла Зою Семёновну, Ольгу, погладила Ваню по голове, поправила платьице на Марусе.
Потом отступила на шаг.
Маша снова потянулась к ней:
— Мамочка…
Лёля резко отвернулась, потому что ещё секунда — и она не уйдёт.
А уйти было надо.
В эвакуационном пункте её ждали дети. Там тоже кто-то плакал, звал, горел в жару, терялся в списках. Она и так отсутствовала долго.
Она шла через вокзальную толпу, а Машин плач ещё долго резал ей спину:
— Мама! Мама-а-а!
Лёля не обернулась.
Если бы обернулась — вернулась бы.
А она должна была идти дальше.
Продолжение.