1. Есть такие дома, которые остаются внутри не стенами.
А запахом.
Светом в окне.
Скрипом калитки.
Пылью на дороге.
Голосами соседей за спиной.
И ощущением, что ты вроде бы маленькая…
но уже почему-то всё понимаешь.
Не умом.
Телом.
Я сейчас вспоминаю тот период — до школы.
Примерно пять, шесть, может, чуть больше.
Домик в деревне.
Мамины родители.
Мир, где меня любили, баловали, возились со мной, брали с собой в поездки.
И одновременно — рядом был другой слой.
Тот самый взрослый слой, который ребёнок вроде бы не должен понимать.
Но он всё равно понимает.
Потому что дети очень тонко слышат интонации.
Особенно когда говорят не прямо.
А за спиной.
2. Я помню соседей.
Они шушукались за маминой спиной.
Не просто обсуждали.
А как будто посмеивались.
Откровенно стебались.
Одна с двумя детьми.
Дура-дурой.
Смешная.
Неловкая.
Не такая.
Я сейчас пишу это — и внутри поднимается такая странная боль.
Потому что самое страшное даже не то, что они смеялись над мамой.
Самое страшное, что я тогда иногда смеялась вместе с ними.
Я поддерживала их.
Мне было стыдно за маму.
За то, как она себя ведёт.
За нашу нищету.
За эту больную любовь.
За то, что она не была такой уверенной, красивой, успешной, как мне, маленькой, наверное, хотелось.
И сейчас, взрослой, мне очень больно это признавать.
Но это правда.
Ребёнок ведь не понимает глубины.
Ребёнок хочет быть с теми, кто кажется сильнее.
С теми, кто смеётся.
С теми, кто будто бы «знает, как правильно».
И мне тогда казалось: если они смеются, значит, они что-то понимают.
Значит, они лучше.
Значит, они успешнее.
А мама — слабая.
Неправильная.
Та, от которой хотелось отойти чуть подальше.
Как будто если я отойду от её боли, то сама стану другой.
Не бедной.
Не униженной.
Не той, над кем смеются.
3. Я очень хорошо помню одну прогулку.
Шоссе Космонавтов.
От остановки Верхние Мулы, Верхнемуллинская — до остановки Школа.
Для взрослого это просто две-три остановки до магазинов.
А для ребёнка — целый путь.
Мама идёт впереди с коляской.
А я чуть позади.
С подружкой.
С её родителями.
И взрослые рядом перемывают моей маме кости.
Говорят про неё.
Смеются.
Обсуждают.
А я… я тоже смеюсь.
И вот эта картинка сейчас стоит перед глазами так ясно, будто я снова там.
Дорога.
Коляска.
Мама впереди.
Я позади.
И между нами — не расстояние в несколько метров.
А целая пропасть.
Пропасть стыда.
Детского, липкого, непонятного стыда.
Я как будто хотела спрятаться от её боли.
Хотела уйти из этой нищеты.
Уйти из этой уязвимости.
Уйти туда, где люди смеются, а не плачут.
Туда, где не страшно.
Где не стыдно.
Где тебя не жалеют и не обсуждают.
4. Потом, уже в начальной школе, мы ходили в Театр Юного Зрителя.
На спектакль.
Я не помню, как он назывался.
Но там была история про ребёнка, который отказался от матери.
И вот там меня будто пронзило.
Я сидела в зале и вдруг поняла свою ошибку.
Не умом даже.
А сердцем.
Вот это ощущение:
«Господи… а ведь я тоже отказывалась».
Не буквально.
Не словами.
Но внутри.
Когда смеялась вместе с другими.
Когда стыдилась.
Когда отходила чуть подальше.
Когда выбирала не маму, а тех, кто казался сильнее.
И мне стало больно.
Очень больно.
Потому что мама была не смешная.
Мама была живая.
Уставшая.
Одна с детьми.
Со своей болью.
Со своей судьбой.
Со своей попыткой выжить.
А люди, которые сплетничают за спиной…
сейчас я это точно знаю…
это самые последние люди.
Потому что сильный человек не поднимает себя за счёт чужого унижения.
Сильный человек не смеётся над тем, кому тяжело.
Сильный человек не шепчется за спиной женщины, которая и так несёт слишком много.
И сейчас я очень не люблю, когда люди позволяют себе такие вещи.
Потому что я знаю, как это выглядит глазами ребёнка.
И как потом этот ребёнок годами несёт в себе стыд за то, что однажды тоже засмеялся.
5. В том возрасте я проходила очень важные уроки.
Я наблюдала, как люди взаимодействуют.
Как они обесценивают друг друга.
Как кто-то за счёт чужой слабости будто чувствует себя лучше.
Как чужая боль становится поводом для шутки.
Как унижение другого на минуту делает человека «выше».
Тогда я, конечно, этого не понимала.
Я была ребёнком.
Но тело уже записывало.
Душа уже чувствовала.
Что-то внутри уже очень внимательно смотрело на людей.
Запоминало.
Сопоставляло.
И, наверное, именно там начала формироваться моя способность видеть не слова.
А корень.
Не то, что человек говорит.
А зачем он это говорит.
Из какого места.
Из боли.
Из зависти.
Из стыда.
Из желания казаться сильнее.
Из пустоты.
Из слабости.
6. И в это же время со мной случилось первое очень яркое воспоминание о моём даре.
Я ходила в садик.
Был дневной сон.
Тихий час.
Дети спят.
Комната наполнена этим особенным детсадовским воздухом:
простыни, подушки, тишина, чуть приглушённый свет.
И вдруг ко мне пришла бабушка.
Не просто как мысль.
Не просто как сон.
А как настоящее видение.
Как будто она была рядом.
Она рассказала мне, что попала под трамвай.
Что сильно заболела.
Что скоро уйдёт.
Для ребёнка это невозможно придумать.
Это невозможно объяснить.
Я просто увидела.
Просто услышала.
Просто знала.
А когда меня забирали домой, я услышала от родных эту же историю.
Что бабушка действительно попала под трамвай.
Что ей плохо.
Что она тяжело заболела.
И вскоре она умерла.
Мне было примерно пять-шесть лет.
Почти шесть.
И это было моё первое осознанное воспоминание о ясновидении.
Тогда я, конечно, не понимала, что это.
Не называла это даром.
Не думала: «О, у меня способности».
Ребёнок вообще не мыслит такими словами.
Он просто живёт.
Просто видит.
Просто чувствует.
А потом уже, спустя годы, взрослая я складывает пазл и понимает:
это было не случайно.
Это было во мне.
Всегда.
7. Та бабушка была целительницей.
Ещё в годы Великой Отечественной войны она людей на ноги ставила.
И сейчас я всё больше понимаю:
мой дар — потомственный.
Это не «вдруг появилось».
Не «я придумала».
Не «захотела быть необычной».
Нет.
Это генетика.
Это родовая память.
Это чувствование пространства.
Поля.
Людей.
Это умение видеть глубже, чем сказано.
И когда я получаю новые знания, у меня всегда идёт очень сильная распаковка.
Как будто внутри уже всё было.
А знания просто открывают дверцы.
Объясняют то, что душа давно умела.
И я вспоминаю ещё одну удивительную вещь: многие мои родственники учились в Китае именно целительству.
Вот так по крупицам собирается большая картина.
Не случайность.
Не каприз.
Не просто интерес.
А путь.
8. При этом в маминой родительской семье, где я жила, было много хорошего.
Очень много.
Меня любили.
Меня баловали.
Со мной возились.
Меня брали с собой.
И я очень тепло вспоминаю путешествия.
Бабушка Тоня, мамина мама, очень любила ездить.
Постоянно куда-то катались.
Просто выходной день — и мы уже едем.
На электричке.
Куда-то.
Смотреть.
Гулять.
Исследовать.
Для кого-то это мелочь.
А для меня это был целый мир.
Шум электрички.
Окно.
Поля.
Станции.
Люди.
Новые места.
Дороги.
Ощущение, что мир большой.
И его можно познавать.
Не сидеть в одной точке.
Не застревать.
А ехать.
Смотреть.
Чувствовать.
Открывать.
И сейчас я понимаю, откуда во мне эта любовь к путешествиям.
Откуда желание изучать наш край.
Природу.
Места силы.
Почему мне так близки шаманские ретриты.
Почему мне важно не просто «съездить», а почувствовать землю, пространство, историю места.
Это тоже от бабушки Тони.
Она дала мне вкус движения.
Вкус дороги.
Вкус живого мира.
И сейчас, когда я вспоминаю это, внутри очень тепло.
Очень душевно.
Как будто я снова маленькая девочка, которая сидит у окна электрички и смотрит, как за стеклом убегают деревья.
9. В этом периоде жизни было много созидания.
Познавания мира.
Распознавания людей.
Да, были больные моменты.
Стыд за маму.
Соседские сплетни.
Ощущение нищеты.
Смена садиков.
Постоянная необходимость заново входить в коллектив.
Каждый год новый садик.
Новые дети.
Новые правила.
Новые взрослые.
Для ребёнка это стресс.
Но к тому времени навык уже почти был отработан.
Я знала, как ориентироваться.
Как быстро считывать.
К кому подойти.
Где промолчать.
Где улыбнуться.
Где стать своей.
Какие бывают стратегии.
Сейчас я понимаю: это тоже был урок.
Сложный.
Но очень важный.
Я училась видеть людей.
Училась чувствовать пространство.
Училась понимать, кто передо мной.
Не по словам.
А по состоянию.
10. Интересно, что сейчас, когда я возвращаюсь в эти воспоминания, там уже нет такой разрушительной травмы.
Там больше тепла.
Больше жизни.
Больше понимания.
Да, были болезненные уроки.
Но рядом с ними было много любви.
Много движения.
Много дороги.
Много живого контакта с миром.
И, наверное, именно поэтому эта часть моего детства воспринимается как период, где во мне начали раскрываться важные вещи.
Чувствование.
Наблюдательность.
Дар.
Любовь к путешествиям.
Способность видеть, как люди ранят друг друга.
И желание потом, уже во взрослой жизни, помогать людям не жить в этих сценариях.
Не обесценивать.
Не унижать.
Не спасаться за счёт чужой слабости.
А видеть глубже.
Чувствовать честнее.
Жить добрее.
11. Скоро я буду рассказывать про школу.
Там тоже будут интересные вещи.
Но пока я оставляю здесь эту маленькую девочку.
В домике.
С бабушкой Тоней.
С электричками.
С соседскими голосами за спиной.
С первым видением.
С болью за маму.
С детским стыдом.
С теплом родительского дома.
И с очень ранним пониманием:
люди бывают разными.
Кто-то греет.
Кто-то ранит.
Кто-то смеётся над слабым.
Кто-то берёт за руку и ведёт смотреть мир.
И, наверное, вся моя жизнь потом стала про то, чтобы научиться отличать одно от другого.
И вести людей туда, где больше света.
🎁забирай подарок прямо сейчас🎁
▶️ Подписывайся на мой канал https://dzen.ru/planetmr, чтобы не пропустить ничего интересного)
Официальные каналы УОЦ Милы Душевной "Ключ к себе", где еще больше пользы для тебя, подписывайся:
▶️ Группа в ВК - https://vk.com/planetmr
▶️ YouTube - https://www.youtube.com/@luluk_prm
▶️ RuTube - https://rutube.ru/channel/52057780
▶️ ТГ-канал - https://t.me/+PsRlWS-jb3E1ZTY6
▶️ Канал в MAX - https://max.ru/join/FLuOfqo5XBUHTRK39Tq0QxEIFl9H7G9ZvMPe_jsOB0I
