### Глава необычайная, в которой мой друг проявляет чудеса дедукции, сидя в халате
За время моего знакомства с Шерлоком Хомсом я привык, что наш скромный дом на Бейкер-стрит редко знает покой. Однако то утро, случившееся в один из сырых ноябрьских вторников, обещало быть на редкость тихим. За окном стелился густой, словно овсяная каша, лондонский туман, и газовые рожки горели вполнакала даже в полдень.
Я сидел в кресле у камина, пытаясь разобрать заметки о лечении подагры в «Ланцете», хотя мысли мои то и дело возвращались к недавней афганской кампании и ноющей старой ране. Хомс же, свернувшись в позе эмбриона на софе, был погружён в то состояние, которое я про себя называл «чёрной меланхолией». Он не брился уже вторые сутки, его скрипка лежала без дела, а в воздухе стоял едкий химический запах — он пытался вывести формулу несмываемых чернил и, кажется, преуспел, испортив скатерть миссис Хадсон.
— Ватцан, — внезапно произнёс он голосом, полным той ленивой надменности, которая всегда задевала меня за живое. — Вы — сама предсказуемость.
Я опустил журнал.
— Простите, Хомс?
— Я слеп и глух, по вашему мнению? — он даже не открыл глаз, лишь плотнее закутался в свой сизый халат. — Утром вы получили письмо. Не просто письмо, а повестку из полкового клуба. Более того, вы не планируете туда идти, хотя речь идёт о денежном сборе в пользу старого сослуживца.
Я был ошарашен. Действительно, сегодня утром мне принесли конверт с печатью, где товарищи звали меня почтить память майора Беннета и внести гинею в фонд его вдовы. Но письмо лежало в кармане моего сюртука, висевшего в прихожей.
— Это невозможно! — воскликнул я. — Вы читаете мысли!
— Только не мысли, а мусор, — он наконец открыл глаза и резко выпрямился, становясь похожим на огромную хищную птицу. — На подносе у двери я заметил обрывок красной сургучной печати. Такие ставят в военных канцеляриях. Вы трижды принимались писать ответ на моём бюро, рвали бумагу и бросали в корзину. Когда я вставал за табаком, я заглянул туда. Почерк черновиков нервный, буквы «V» и «W» путаются — вы явно испытываете неловкость. Вы переписывали отказ. Почему отказ? Потому что вы только вчера жаловались на задержку гонораров и считали каждый шиллинг, чтобы расплатиться с бакалейщиком.
Я невольно улыбнулся. Как бы ни раздражала его проницательность, она всегда возвращала блеск этому тусклому дню. Но Хомс не унимался. Он вдруг спрыгнул с софы и, схватив кочергу, принялся яростно мешать угли в камине.
— Хомс, ради бога, в чём дело?
— Дело в том, Ватцан, — рявкнул он, — что вы обладаете преступным даром не замечать очевидного! Вы сидите тут со своей газетой, в то время как преступление уже произошло, причем прямо у вас под носом!
Он указал кочергой на мой правый ботинок.
Я посмотрел вниз. Начищенный до блеска черный носок моего нового сапога пересекала глубокая царапина. Кожа была содрана, и на ней запеклось что-то похожее на белую глину.
— Ваша наблюдательность, мой друг, могла бы спасти государство, но вместо этого вы носите улику на собственной подошве. Вы побывали в доме, где готовится убийство.
— Чепуха! — возмутился я, хотя холодок пробежал по спине. — Я ходил лишь за новой тростью к мастеру на Грейт-Ормонд-стрит.
— Именно там, — Хомс азартно потёр руки и, сорвав с каминной полки увеличительное стекло, упал на колени перед моей ногой, словно я был музейным экспонатом. — Царапина на левом боку, а вы шагаете широко — значит, споткнулись о низкую ступеньку. Глина не простая. Видите крупицы кварца и угольную пыль? Это не уличная грязь, а смывка с пола в подвале типографии или химической лаборатории, где пол выложен особым саксонским камнем. И, наконец, вишенка на торте: запах.
Я принюхался. От ботинка и впрямь исходил странный сладковатый аромат.
— Миндаль? — неуверенно спросил я.
— Синильная кислота, дорогой мой Ватцан! — торжествующе закричал Хомс, вскакивая и хватая с вешалки своё пальто. — Или, если говорить точнее, цианистый калий в смеси с бытовым растворителем. В подвале на Грейт-Ормонд-стрит, куда вы случайно зашли, спутав дверь с лавкой тростей, уже приготовлен адский состав. Если мы не поторопимся, к вечеру в Темзе выловят чьё-то тело, а убийца скажет, что это было самоубийство. Лестрейд опять сядет в лужу. Одевайтесь, война начинается!
Он схватил свой охотничий кнут и с треском сложил его пополам. В его глазах плясали те самые огоньки, которые я так хорошо знал. Скука ушла. Утренняя тоска развеялась. Начиналась погоня.
И я, забыв о простуде и о ноющем плече, потянулся за револьвером, благодаря судьбу за то, что мои нечищеные ботинки снова втягивают нас в водоворот опасных приключений.