Скамейка была старая, с облупившейся зелёной краской, и стояла она в моём любимом месте - на небольшом пригорке, откуда весь старый парк виден как на ладони. Я прихожу сюда каждую осень, когда воздух становится прозрачным, как хорошо промытый акварельный лист, а свет - превращающим любую лужу в расплавленное золото.
Сегодня небо было таким синим, каким оно бывает только в октябре. Ни облачка. Будто кто-то взял церулеум, щедро развёл его водой и залил весь холст от края до края, не оставив места для случайной тучки. А на земле всё горело. Клёны стояли не жёлтые даже, а прямо оранжевые, одуряюще яркие, цвета жжёного апельсина. Берёзы обмакнули свои тонкие ветви в лимонную желтизну. И только дуб-старик на вершине холма держался из последних сил, его листья были цвета тёмной меди, густого, терпкого оттенка.
Я сидел, откинувшись на спинку скамейки, и чувствовал, как нагретые солнцем доски старого сиденья отдают тепло через мою поношенную вельветовую куртку. В руках я вертел огрызок карандаша. Альбом лежал на коленях, раскрытый на чистой странице.
Я смотрел на клён, что рос слева от меня. У него был самый красивый багрянец, какой я когда-либо видел. Даже кадмий красный не передал бы этого оттенка. Придётся, наверное, мешать краплак с охрой. Или добавить капельку золотой. Интересно, подумал я, сколько лет этому дереву? Наверное, больше, чем мне. Оно видело, как по этой аллее ходили дамы в длинных платьях и кавалеры в смешных шляпах-котелках. Оно пережило грозы, засухи и мальчишек с перочинными ножиками, вырезавших сердечки на его коре. И сейчас оно просто стоит, умирает на грядущую долгую белую зиму, но как красиво, как щедро оно это делает!
Я усмехнулся. Человек не умеет так стареть. Мы цепляемся, прячем седину, покупаем смешные кремы от морщин. А дерево - смотрите, мол, берите всё, что у меня есть, жгите, сияйте. Заберите мою зелень, заберите хлорофилл, оставьте чистый пигмент. Я отдаю.
Справа по аллее прошла пара, совсем молодые. Она смеялась, подбрасывая ногой ворох листьев, он снимал её на телефон. Я вспомнил свою юность, свои амбиции. Когда-то я думал, что обязательно прославлюсь. Что мои работы будут висеть в Третьяковке, что критики станут спорить о моей технике лессировки, а красивые женщины - вздыхать, глядя на мои пейзажи. Ничего этого не случилось. Я снимаю комнату на окраине, пишу копии для туристических лавок и иногда, если повезёт, продаю пару оригиналов через интернет. Денег хватает на холсты, краски и неплохой кофе. И на эту старую вельветовую куртку.
Но ведь это не трагедия. Правда, не трагедия. Я смотрю на дуб. Он тоже не стал главным деревом планеты. Он просто растёт на холме в провинциальном парке. И он прекрасен.
Я перевёл взгляд на дорожку. Свет дробился сквозь листву, и асфальт был покрыт сложным узором из теней и солнечных зайчиков. Меня всегда завораживала эта игра. Тень - она же не чёрная. Если присмотреться, она сиреневая, а кое-где, где солнце пробивается сквозь жёлтый лист, - зеленоватая. Всё построено на рефлексах. Всё влияет друг на друга. Где-то я вычитал фразу, что живопись - это искусство отношений. Цвет не важен сам по себе, важно, какой цвет рядом. Может быть, жизнь - это тоже искусство отношений?
Эта мысль показалась мне забавной. Вот сижу я, Алексей Петрович, сорока семи лет от роду, один, как этот дуб на холме. Не богат, не знаменит, в личной жизни - пустота, заполняемая звуком радио и запахом скипидара. Но сейчас, в эту минуту, я являюсь частью сложнейшей, изумительно выверенной композиции. Частью этого осеннего дня. Рефлексом на щеке старого парка.
Я вспомнил вчерашний вечер. Я стоял у мольберта, пытаясь поймать свет заходящего солнца на медном кувшине. Ничего не выходило. Я злился, откладывал кисть, потом снова брал, скоблил холст мастихином, готов был порвать его. А сейчас я подумал: может, и эта неудача была нужна? Как тень на асфальте. Чтобы сегодня, здесь, я с особой остротой почувствовал, как безупречен мир? Без разочарования мы не распознаём красоту. Чёрный цвет в чистом виде, из тюбика, - это грязь и дыра. Но смешайте его с ультрамарином и каплей кармина, и вы получите глубину ночного неба, бесконечность космоса. Без боли не бывает глубины.
Порыв ветра сорвал с клёна целую пригоршню листьев. Они полетели, кувыркаясь в воздухе, и на мгновение мне показалось, что это не листья, а золотые монеты, которые рассыпал какой-то невидимый транжира. Я засмеялся в усы.
Где-то далеко, в городе, гудели машины, спешили люди, подсчитывали бюджеты, решали уравнения. А здесь объявили день золотых монет, и я был единственным зрителем на этом спектакле.
И тут меня прострелила мысль, простая до банальности и оттого ещё более ценная. Мне её некому рассказать. Я приду домой, в свою холостяцкую берлогу, включу чайник, насыплю корм коту Тишке и буду перебирать тюбики с краской. И никто не спросит: «Как прошёл твой день, Лёша?». И я не смогу ответить: «Ты знаешь, я сегодня получил наследство от неизвестного миллиардера-клёна».
От этой мысли можно было бы загрустить. Но я не загрустил. Потому что есть холст. Он всё стерпит и всё выслушает. Я расскажу ему об этом свете завтра. Или послезавтра. Или через год, когда вдруг пойму, как передать эту сиреневую тень на асфальте. У меня нет жены, но у меня есть целый мир, который я пытаюсь понять через цвет. Это тоже любовь. Долгая, молчаливая, порой безответная, но любовь.
Я посмотрел на дуб. Ему ведь тоже некому рассказать о том, как он красив сегодня. Но он стоит и сияет.
Я вытащил из кармана перочинный ножик, тот самый, почти такой же, как у мальчишек, что вырезали сердечки. Я аккуратно заточил свой огрызок карандаша, открыл альбом и сделал первый, лёгкий штрих. Пусть будет набросок. Композиция. Ближний план — край скамейки, чтобы зритель чувствовал, что он сидит здесь. Дальний — дуб. И много-много воздуха.
Жизнь - неплохая штука. Чертовски неплохая. Особенно если у тебя есть заточенный карандаш, чистый лист и целый день впереди. Я оторвал взгляд от бумаги, чтобы ещё раз запомнить, как дрожит свет на меди дубовой листвы, и улыбнулся сам себе, просто так, без повода. А это, пожалуй, самый лучший вид улыбки.