Русик учится во ВГИКе уже год. Режиссёрский факультет, первый курс почти позади, полёт нормальный. На днях звонил, рассказывал про курсовую - что-то про поиск идентичности в постсоветском пространстве. Я слушал и думал: вот она, новая реальность. Пока я в его возрасте гадал, получу ли сегодня шлангом, он снимает кино про смысл жизни. Прогресс налицо. Особенно если смотреть на его лицо.
Мама слушала его по громкой связи и светилась. Я нарезал помидоры и думал про шланг. Синий. Армированный. С латунным штуцером на конце. Откуда он взялся в доме, где не было ни сада, ни огорода, ни технической необходимости, - загадка. Возможно, его занесло к нам ветром педагогических перемен. Лежал в кладовке и ждал своего часа. Час наступал регулярно - каждый раз, когда я приносил двойку по поведению.
Знаете, что самое интересное? Я не могу вспомнить ни одной конкретной двойки. Ну то есть я помню, что они были. Но не помню, за что. Может, за разговоры на уроке. Может, за то, что спорил с учителями. Может, за то, что слишком громко смеялся. А вот свист шланга помню до сих пор. И то, как он ложился на спину, - тоже помню. И обиду помню. Не на боль - на несправедливость. Потому что Русика никогда не били. С ним говорили. Ему объясняли. Ему покупали книги по сценарному мастерству и говорили: «Русик, ты талант». Иногда я думаю: а что, если бы мне тоже сказали «ты талант»? Но нет. Мне говорили: «Ты опять? Шланг сейчас достану».
И вот результат. Русик в Москве, снимает кино, носит стильную одежду, ходит на премьеры и выглядит так, будто сам сейчас снимется в главной роли. У него правильные черты лица, выразительная улыбка и уверенный взгляд. Он - человек, которому всё даётся. Я не завидую. Честно. Просто иногда думаю: может, если бы меня не били шлангом, а водили на курсы режиссуры, я бы сейчас тоже стоял с камерой в Москве и говорил про идентичность? Но нет. Я бы всё равно сидел здесь, во Владикавказе, и писал. Потому что это моё. А Русик - это его. И это нормально. Это даже правильно. Разные методы - разные результаты. Один брат снимает, другой записывает.
Шланг до сих пор лежит где-то в кладовке. Иногда я думаю: если Русик когда-нибудь зайдёт в творческий кризис, я просто покажу ему этот шланг. Не применю. Покажу. И это будет самая сильная режиссёрская метафора, которую он когда-либо видел. Короткий метр. Очень короткий. И очень синий.