Когда эта женщина вошла в мой кабинет, я сначала даже не подняла головы.
У меня лежали на подписи служебные записки, телефон мигал пропущенным от ректора, а секретарь уже 2 раза заглядывала в дверь с тем самым лицом, которое означало: опять кто-то без записи. Я только сказала:
- Да, проходите. Но коротко, у меня скоро совещание.
Она села не сразу. Постояла у стула, крепко сжимая ручки большой сумки, и посмотрела на табличку с фамилией.
- Простите, - сказала она. - А Илья Павлович здесь уже не работает?
Я тогда ещё ничего не поняла.
Ответила машинально:
- Нет. Он давно ушёл. А вы по какому вопросу?
Она замялась. Потом посмотрела на меня внимательнее, будто решала, стоит ли вообще говорить. Женщина была примерно моего возраста, может, чуть старше. Короткая стрижка, тёмный плащ, потёртая сумка. И складка у губ, какая бывает у тех, кто долго себя сдерживал.
- Я училась здесь, - сказала она. - Давно. Он у нас вёл. Мне сказали, что, может, через ректорат можно узнать адрес или телефон. Мне нужно с ним поговорить.
Я кивнула на стул.
- Садитесь. Что-то случилось?
Она села на самый край.
- Да не то чтобы случилось. Просто тянуть уже нельзя. У меня сын. Всё спрашивает, где папа. А я уже не знаю, что ему врать. И где на всё денег взять, очень тяжело стало…
Я всё ещё смотрела на неё как на очередную посетительницу с личной проблемой, которая не имеет отношения ко мне. Наверное, поэтому она заговорила дальше.
Сначала осторожно. Потом быстрее.
- Я была студенткой. На 4 курсе. Он у нас уже тогда был… известный. Неофициально, конечно. Все всё знали, но делали вид, что это слухи. А я дура была. Думала, у нас всё по-настоящему. Он умел говорить так, что рядом с ним ты сразу чувствовала себя не девчонкой, а особенной. Взрослой. Понятой.
У меня внутри что-то неприятно дёрнулось.
Такие истории про преподавателей я слышала и раньше. Ещё студенткой. И всегда относилась к ним одинаково: мало ли кто что придумал, мало ли как девчонки потом объясняют свои зачёты, пятёрки и защиты. В любом институте хватает разговоров, от которых несёт завистью, злостью или просто дурью.
Я и сейчас сначала подумала примерно так же.
- Илья Павлович чем может вам помочь теперь? - спросила я сухо. - Если вопрос касается прошлого, то, возможно, лучше…
- Он дал мне денег на аборт, - перебила она.
Я замолчала.
Женщина смотрела в свои сцепленные руки.
- Сказал, что это исключено. Что ребёнок не его. Но на всякий случай дал денег. Чтобы я не устраивала истерик и не позорила себя. Я тогда перепугалась, никому не сказала. Деньги взяла. Но не пошла. А потом родился Даня.
Я не заметила, как сняла очки.
Есть вещи, после которых в комнате вроде бы всё остаётся на месте: стол, монитор, шкаф с папками, графин с водой. Но внутри у тебя уже перевернулось с ног на голову.
- Почему вы решили, что ребёнок именно от него? - спросила я.
Жёстко. Почти грубо.
Она впервые посмотрела мне прямо в лицо.
- Потому что кроме него никого не было.
Я почувствовала, как похолодели ладони.
- Послушайте, - начала я уже официальным тоном, - если вы пришли спустя столько лет с личной историей, я не уверена, что…
- А я не к вам пришла, - сказала она тоже жёстко. - Я к нему пришла. Просто его здесь уже нет. И, если честно, я не за любовью пришла и не за справедливостью. Мне это уже поздно. Я хотела, чтобы он хоть 1 раз посмотрел на сына. И помог. Не мне. Мальчику.
Она говорила спокойно. Это и било сильнее всего.
- Как вас зовут? - спросила я.
- Елена Сергеевна Миронова.
Имя ничего мне не дало. Лицо тоже. Но в груди уже начинала шевелиться какая-то старая, очень неприятная память. Не мысль даже. Тень.
- Он не только со мной был, - сказала Елена. - Я это потом уже поняла. Там таких, как я, хватало. Просто кто-то молчал, кто-то переводился, кто-то быстро выходил замуж и делал вид, что ничего не было. Обычная история. Для всех обычная. Кроме тех, кто через это проходил.
И тут я вдруг услышала голос матери.
Так ясно, что у меня сжались пальцы.
"Да они к нему сами липнут, скажешь ты? А почему потом плачут? Почему ночью звонят и молчат в трубку? Почему возле кафедры стоят, как прибитые?"
Мать кричала это когда-то. Может, 1 раз. Может, больше. В нашем доме крики давно слиплись в одну длинную сцену.
Только тогда, в детстве, мне было не до смысла. Мне хотелось одного: чтобы она замолчала.
- Вы побледнели, - сказала Елена Сергеевна. - Вам воды?
- Нет.
Я встала, подошла к окну, потом вернулась.
- Почему вы сейчас пришли?
- Потому что сын подрос. Потому что у него лицо меняется, и я уже не могу делать вид, что все нормально. Потому что раньше мне было стыдно. А теперь мне всё равно, стыдно мне или нет.
Она помолчала.
- И ещё потому, что недавно встретила здесь старую однокурсницу. Мы разговорились. Она сказала, что Илья Павлович давно ушёл после инфаркта, который у него прямо на работе случился. Я подумала: если совсем затяну, потом уже и спросить будет не у кого.
Инфаркт.
Да, это было 7 лет назад. Отец тогда сказал, что студенты его довели. Что молодёжь пошла наглая, нагрузка бешеная, а администрация добивает бумагами. Я сидела у него в палате, держала за руку, а он с усталой горечью повторял:
- Ничего, Катя. Жизнь прожита не зря. Просто сердце уже не железное.
И мне было его так жалко, что я потом сама бегала по институту, поднимала старые связи, помогала с пенсией по инвалидности, а ещё через 2 года получила отдельный кабинет, когда стала замом ректора.
Папа обо всём договорился, как он любил выражаться. Спокойно. Через людей. Через уважение.
Я всегда была ему за это благодарна.
До этой минуты.
- Вы ему звонили? - спросила я.
- Нет. Номера нет. А если бы и был, я бы всё равно не стала. По телефону он меня бы опять заболтал. Он это умеет.
Вот тут я впервые почувствовала страх.
Потому что именно этими словами я могла бы когда-то описать мать. Не отца.
Мама, как мне казалось, всегда говорила слишком много. Не убеждала, а налетала. Не спорила, а заводилась. Могла влететь на кухню, не выключив воду в ванной, начать с одной фразы, потом перескочить на другую, вспомнить 10 старых обид и закончить слезами или разбитой чашкой. А отец в это время сидел за столом, пил чай, смотрел на неё почти с жалостью и повторял:
- Алла, успокойся.
- Алла, ты себя не слышишь.
- Алла, это уже нездорово.
- Алла, при ребёнке не надо.
При ребёнке - это при мне.
И я, конечно, была на его стороне. А как иначе? Один человек орёт, мечется, дёргает штору, хлопает дверцей шкафа. Второй сидит прямо, говорит тихо, просит не устраивать сцен. Для девочки 12, 15, 17 лет выбор был очевиден.
Мать позорила.
Отец сохранял лицо.
Только теперь, в 39, в своём кабинете с тёмной мебелью и дорогой табличкой на двери, я вдруг впервые подумала: а если всё это время лицо сохранял не самый порядочный человек, а просто самый ловкий?
- Вы можете дать мне его адрес? - спросила Елена Сергеевна.
Я посмотрела на неё и поняла, что сейчас должна что-то решить.
Могла бы соврать. Сказать, что не знаю. Что не имею права. Что у нас не справочное бюро. И ещё вчера, наверное, так бы и сделала.
Но я достала лист бумаги и написала адрес.
Рука у меня была ровная. Это странно.
Она взяла листок, сунула в сумку и уже поднялась, когда я спросила:
- Он знал, что вы родили?
- Нет. Я не сказала. После тех денег и его лица я вообще больше не хотела его видеть. Но мальчик растёт. И мне уже всё равно, что он подумает. Я не ради себя иду.
У двери она остановилась.
- Простите, если задела вас. Вы тут ни при чём…
Я тоже встала.
- А если бы его жена всё это знала? - спросила я вдруг.
Она посмотрела удивлённо.
- Думаю, она догадывалась. Такие жёны почти всегда догадываются. Просто им никто не верит.
И вышла.
Я осталась одна.
На столе лежали служебные записки. Телефон мигал. За дверью ходили люди, кто-то кашлянул, кто-то негромко засмеялся в приёмной. Обычная жизнь института. А моя прежняя картина мира полностью была разрушена.
Я села и вдруг заметила, что мну в руках бумажную салфетку. Точно так же, как мяла их мама, когда пыталась говорить спокойно и не могла.
Меня передёрнуло.
Моя мать умерла 5 лет назад.
Перед смертью она 2 раза лежала в психиатрической клинике. Первый раз - "подлечиться", как отец всем объяснял. Второй уже надолго, когда она начала путать дни, не спала ночами, ходила по квартире и в каждом женском голосе по телефону слышала очередную "его девку
Я приезжала к ней редко. Привозила фрукты, халат, тёплые носки, какие-то таблетки по списку. Говорила с врачом. Оплачивала сиделку, когда стало хуже. Делала всё правильно.
Кроме главного.
Я ни разу по-настоящему не спросила, что с ней произошло.
Мне казалось, я и так знаю. Слабая психика. Тяжёлый характер. Ревность на пустом месте. Женская неустроенность. Всё то, что удобно складывается в папку под названием "мама у меня была сложная".
Сложная.
Какие простые слова мы иногда подбираем, чтобы не видеть под ними чужую боль.
Я не поехала на совещание. Сказала секретарю, что мне срочно нужно уехать. Спустилась вниз, села в машину и доехала до отца минут за 25.
Он жил один в той же квартире, где прошло моё детство. После маминых больниц и кончины он как будто ещё больше расправил плечи. Дома у него было чисто, тихо, всё на своих местах. Плед на кресле, книги на полке, чашка на блюдце строго справа от чайника. Ни пылинки, ни соринки.
Когда я вошла, он удивился.
- Катя? Что-то случилось?
И я впервые в жизни не почувствовала от этого "Катя" тепла.
- Случилось, - сказала я. - Мне нужно с тобой поговорить.
Он посмотрел внимательно. Потом чуть медленнее обычного поставил чашку на стол.
- Ну говори.
Я не стала садиться.
- К тебе сегодня приходила бывшая студентка. В институт. Искала тебя.
Его лицо почти не изменилось.
Только пальцы чуть задержались на блюдце.
- И?
- И рассказала, что у вас был роман. Что она забеременела. Что ты дал ей денег на аборт.
Он вздохнул. Так, будто я пришла с чем-то неприятным, но мелким.
- Катя, сколько лет прошло. Мало ли кто что сейчас вспомнит.
- Значит, врёт?
- Я не сказал, что врёт. Я сказал, что прошлое любят перекраивать под себя.
Вот после этой фразы я вдруг увидела его как будто с нового ракурса. Не глазами дочери. Глазами человека со стороны. И в этой мягкости было не благородство. В ней была выученная скользкость.
- У тебя были романы со студентками? - спросила я прямо.
Он поднял на меня глаза.
- Я мужчина, а не святой, Катя.
- Да или нет?
- Были связи. Иногда. Это институт. Жизнь. Не надо строить из этого уголовное дело.
Мне стало так холодно, что я просто замерла.
Мама всю жизнь кричала не в пустоту.
Это было первое, что я тогда поняла.
- А когда мама устраивала тебе скандалы, это тоже было "жизнь"? - спросила я.
- Твоя мать была больным человеком.
- Она была больным человеком до того, как ты начал спать со студентками, или после?
Он резко нахмурился.
- Следи за тоном.
- Нет, это ты следи за тоном! - сказала я так громко, что сама себя не узнала. - Я 20 лет слушала, какая она ненормальная, истеричная, неуправляемая. А теперь приходит женщина и рассказывает мне то, о чём мать, выходит, знала лучше всех!
Он встал.
Медленно. Тяжело. Как всегда.
И всё равно от этого стало страшно - старая привычка.
- Алла всё разрушила сама, - сказал он. - Своей подозрительностью, своей грязью, своими сценами.
- Своей грязью? Ты серьёзно?
- А ты думаешь, только я виноват?
- Я думаю, ты всю жизнь врал.
Он шагнул ко мне. Не резко. Но близко.
- А я думаю, ты сейчас повторяешь её путь.
Вот от этой фразы меня и сорвало окончательно.
Потому что всю жизнь именно так всё и было устроено. Любое сомнение в нём превращалось в "ты как мать". Любой крик в ответ на его ложь объявлялся доказательством безумия.
- Не смей, - сказала я. - Не смей её больше трогать. Ты её довёл. Слышишь? Ты. А я, дура, всю жизнь думала, что ты просто терпеливый, а она сумасшедшая.
Он побледнел. Я увидела это не сразу. Только когда он схватился за грудь и неловко сел на край кресла.
- Пап?
Он махнул рукой. Слова не вышло. Лицо стало серым.
Дальше всё было быстро и по-идиотски обычно. Скорую вызвала я. Потом звонила мужу. Потом подписывала бумаги в приёмном покое, слушала дежурного врача, который говорил про повторный инфаркт, возраст, стресс и необходимость покоя.
Сидя под дверью реанимации, я впервые за много лет почувствовала себя маленькой.
Не несчастной. Не правой. А именно маленькой.
Потому что даже сейчас, после всего, первая мысль была не "наконец-то всё вылезло наружу". А "я его добила".
Сергей приехал через час. Сел рядом, молча дал мне бутылку воды.
- Что случилось? - спросил он потом.
Я долго молчала.
- Кажется, мама всю жизнь была права, - сказала я.
Он не стал расспрашивать сразу. Только положил руку мне на плечо.
Я сидела и смотрела на бежевую больничную стену. И вдруг вспомнила одну сцену, которую не доставала из памяти, наверное, лет 15.
Мне было 18. Я уже поступила в тот же институт, где работал отец. И на 1 курсе одна преподавательница на экзамене посмотрела мою зачётку, увидела отчество и спросила:
- Илья Павлович вам кто?
- Отец, - ответила я с гордостью.
Она странно усмехнулась и поставила "отлично" почти не глядя в билет.
Я вышла тогда окрылённая. Думала: вот что значит уважение к человеку. Вот какой у меня отец.
А теперь сидела в больнице и думала о другом: сколько женщин в этом институте видели меня и знали о нём больше, чем я сама. Видели и молчали. Может, жалели. Может, презирали. Может, думали: бедная дура, ещё не понимает.
И это было почти невыносимо.
На следующий день отца перевели в обычную палату. Врач сказал, что состояние стабильное, но нервировать его нельзя. Я кивнула с таким лицом, будто умею теперь никого не нервировать.
Когда вошла, он лежал очень прямо, как лежат люди, которым важно даже в болезни сохранить достоинство. Капельницу уже сняли. На тумбочке стояла вода. Окно было приоткрыто.
Он повернул голову.
- Пришла.
Не "Катя". Просто "пришла".
И я вдруг смягчилась. Не потому, что простила. А потому что больница всегда делает стариков меньше. Как бы ты ни злился, видишь не только виноватого человека, но и слабое тело, которое уже с трудом держится.
- Как ты? - спросила я.
- Живой пока.
Я села.
Несколько секунд мы молчали.
Потом я сказала:
- Зачем ты это делал?
Он долго смотрел в потолок.
- Потому что с твоей матерью невозможно было жить.
- Это не ответ.
- Это и есть ответ.
Я уже хотела снова сорваться, но он поднял руку.
- Ты хочешь правду? Хорошо. Только потом не делай вид, что она тебе понравилась.
Я молчала.
- Твоя мать первой мне изменила, - сказал он тихо. - Ещё до того, как ты родилась. Я узнал не сразу. Потом. И да, после этого уже не считал себя ей чем-то обязанным. Жили как могли.
Я смотрела на него и не чувствовала почти ничего. Даже возмущения не сразу. Только пустоту.
- Ты врёшь, - сказала я.
- Можешь думать что хочешь.
- И поэтому ты годами таскал студенток?
- Не "таскал", а жил так, как считал нужным. Мужчины после такого не все идут в монахи.
- А мама сходила с ума тоже потому, что ты так "считал нужным"?
Он поморщился.
- Алла сама себя довела.
- Ты довёл её.
- Нет. Она себя. И тебя, кстати, тоже.
Я встала.
- Не смей.
Он впервые посмотрел на меня жёстко. Даже без своей обычной мягкости.
- А что ты так завелась? Тебя это вообще касается иначе, чем её. Ты мне не родная дочь.
Я не сразу поняла слова.
Сначала услышала их как звук. Потом дошёл смысл.
- Что?
Он отвёл глаза.
- Я знал это всю жизнь. Потому и не любил всю эту игру в святую семью. Она тобой забеременела не от меня.
Мне показалось, что палата качнулась. Не красиво. Не как в кино. Просто я перестала понимать, где нахожусь.
- Повтори.
- Зачем?
- Повтори.
Он вздохнул, будто я заставляю его проходить через ненужную сцену.
- Ты не моя дочь, Катя.
Вот с этой минуты моя жизнь разделилась не на "до" и "после", а на "что вообще было правдой" и "что, возможно, не было правдой никогда".
Потому что я знала этого человека 39 лет. Знала его походку. Манеру брать чашку. Привычку поправлять ремень перед выходом. Его любовь к порядку, книгам, спокойным словам. Я строила себя во многом от него. Гордилась тем, что "не как мама". Что умею держаться. Не визжу. Не устраиваю сцен. Не путаю жизнь с истерикой.
А потом 1 старик в больничной палате сказал мне 2 фразы. И после них у меня не осталось даже уверенности, чья у меня кровь.
- Она знала, что ты знаешь? - спросила я. Голос был сиплый, чужой.
- Знала, но всячески оправдывалась. Это я решил принять тебя как родную.
- И ты мстил ей за это всю жизнь?
Он пожал плечом.
- Я жил, как мог. Она тоже.
Больше говорить было не о чем.
Я вышла из палаты, дошла до лестницы и села прямо на подоконник между этажами. Внизу хлопнула дверь.
А я сидела и думала о матери.
О том, как она 1 раз, когда мне было лет 16, схватила меня за локоть и сказала:
- Катя, ты когда-нибудь поймёшь, что он из меня делает.
Я тогда вырвала руку и ответила:
- Мама, хватит уже. Ты больная.
Я не поехала домой. Села в машину и долго просто сидела, не заводя мотор. Потом поехала на кладбище.
Мамин памятник стоял в дальнем ряду, под тонкой берёзой. Я не была там с осени. Перед Пасхой Сергей обычно ездил сам: убирал траву, менял цветы. Я всё откладывала. Работа. Совещания. Простуда. Нет времени.
Всегда что-то важнее.
На могиле было сыро. Земля тёмная, тяжёлая. Фотография на камне немного выцвела. На ней мать была ещё не та, какой я запомнила её в конце. Не с пустым взглядом. Не с дрожащими руками. А живая. Нервная даже на фото. Губы чуть сжаты, как будто и там ей есть что сказать.
Я села на корточки и впервые за много лет заплакала так, что не могла нормально вдохнуть.
Без красивых слов.
Без внутренней речи.
Просто ревела.
- Мамочка, - сказала я вслух и сама испугалась своего голоса. - Что же вы наделали?..
Плечи тряслись. Земля под коленями намокла. Я пыталась вытереть лицо ладонью, как в детстве, и от этого становилось только хуже.
Я не знаю, сколько там просидела.
Может, 10 минут. Может, час.
Домой я вернулась поздно. Сергей встретил меня у двери, ничего не спросил, только обнял. И я вдруг впервые за много лет позволила себе не держать лицо. Уткнулась ему в плечо и сказала:
- Я теперь даже не знаю как вспоминать прошлое, всё оказалось неправдой. Я не могу даже переварить всё это.
Он гладил меня по спине и молчал.