— Где деньги, я спрашиваю?! Тридцать первое число на дворе, а от тебя ни копейки!
Оля закрыла кран и обернулась. Свекровь стояла в дверях кухни их съёмной однушки в Реутове — приехала без звонка, с двумя баулами, в малиновом велюровом костюме с лампасами, через плечо — сумка-планшетка с золотой цепью вместо ремня.
— Здравствуйте, Тамара Никитична, — сказала Оля.
— Здравствуй-здравствуй. Андрюша где? Я к вам на три дня, у нас на даче крышу перекрывают, дома пылища.
Андрей вышел из комнаты с телефоном в руке. Увидел мать — и телефон в руке стал интереснее любого собеседника.
— Мам, ты чего не предупредила.
— А что я, чужая, предупреждать? — Тамара Никитична уже расстёгивала баул. — Я тебе банку огурцов привезла, гречки два кило, мармелад вон в пакете. На вас же не напасёшься. Деньги когда переведёшь? Кровельщикам платить.
— Каким кровельщикам? — спросила Оля.
— Дачным. Сорок тысяч смета. Андрюша половину даёт, как положено.
Оля посмотрела на мужа. Андрей смотрел в экран.
— Положено кем? — спросила Оля ровно.
— Как это кем! — Тамара Никитична выпрямилась, цепь на сумке звякнула. — Мать с отцом его растили, ночей не спали, а теперь он, значит, родную дачу чинить не обязан?! Это семейное! Дача-то на всех!
Оля знала про эту дачу. Шесть соток в районе Серпухова, дом-засыпушка, оформлена на свёкра. Андрей в детстве проводил там лето. И всё. Ни доли, ни дарственной, ни даже завещания, про которое говорилось бы вслух.
Она знала и другое. Знала с цифрами.
Каждый месяц с зарплатной карты Андрея уходило тридцать тысяч «родителям». Восемь лет. Она увидела это случайно — три месяца назад, когда они открывали общий счёт под ипотеку и Андрей дал ей войти в приложение. Перевод за переводом, регулярный, как платёж по кредиту. «Маме на лекарства». «Папе на машину». «На крышу». «На забор». «На теплицу».
Тридцать тысяч с зарплаты в семьдесят. Восемь лет. Почти три миллиона. На море они с Андреем не были ни разу — «не до того». А свёкор со свекровью каждый сентябрь ездили в Анапу. Дважды в иной год.
— Андрей, — позвала Оля.
— М? — Он не поднял головы.
— Ты переводишь матери тридцать тысяч в месяц?
В кухне стало тихо.
— Ну... — Андрей наконец оторвался от телефона. — Не всегда тридцать. Иногда меньше.
— Меньше не бывает! — отрезала свекровь. — Что мы, побираться будем?! Сын обязан родителям помогать, это закон жизни! Мы его на ноги поднимали!
— Тамара Никитична, я в курсе про переводы. Просто хочу понять, на крышу — это сверху тридцати или вместо?
— Сверху, конечно! — Свекровь даже фыркнула. — Крыша — это отдельное! Это форс-мажор!
Оля положила телефон на стол. Села.
Восемь лет назад она бы промолчала. Но восемь лет назад у неё под сердцем не было того, что появилось теперь. Она узнала две недели назад. Андрею ещё не сказала — ждала, пока пройдёт срок, страховалась. А узнала вот теперь, при свекрови, что три миллиона ушли на чужую крышу и чужую Анапу.
— Андрей, сколько у нас на первый взнос? — спросила она.
Андрей молчал.
— Я скажу. Сто восемьдесят тысяч. За три года. Ипотеку под однушку нам не одобрят — взноса не хватает. А три миллиона уехали в Серпухов.
— Это другое! — взвилась свекровь. — Это родителям! Родителям — святое!
— Ясно, — сказала Оля.
— Что тебе ясно?! Ты вообще кто в этом доме?! Понаехала из своей Калуги, ни кола ни двора, на готовенькое к моему сыну, а теперь деньги считаешь?! Мать родную куском хлеба попрекаешь!
Андрей встал и пошёл на балкон. Тихо, бочком, как будто на балконе у них была срочная неотложная работа.
Оля проводила его взглядом. Муж, который восемь лет тащил два бюджета, теперь срочно изучал вид на парковку.
— Тамара Никитична, — сказала Оля. — Андрей будет переводить меньше. Пять тысяч. Нам нужны деньги на своё жильё.
— Пять?! — Свекровь схватилась за грудь, цепь снова звякнула. — Пять тысяч?! Да ты нас унизить хочешь?! Пять тысяч — это милостыня! Это плевок в лицо! Мы что, нищие?!
— Это всё, что мы можем сейчас. У нас будут расходы.
— Какие у вас расходы! Двое работают, детей нет, живут как два сыча в съёмной конуре! На что вам деньги, на тряпки твои?!
Вот сюда она и метила.
Оля помолчала секунду. Поставила локти на стол.
— Детей нет, — повторила она.
— Нет! И не будет, видать, при таком-то отношении к семье!
— Будет, — сказала Оля. — В январе.
Тишина повисла такая, что слышно было, как на балконе Андрей переступил с ноги на ногу.
Свекровь открыла рот. Закрыла. Потом голос её взлетел снова, но уже на другой ноте:
— Так вы что, ребёнка ждёте?! И молчите?! Так это ж совсем другой разговор! Ребёнку дед с бабкой нужны! Дача нужна, воздух! Тем более крышу делать надо, внука летом возить!
— На дачу, которая на свёкра оформлена и нам не принадлежит, — уточнила Оля.
— Перепишем! Со временем! — Свекровь уже почти ворковала. — Будете помогать — всё ваше будет! А не будете — так и знайте, отпишем всё Андрюшиной сестре, Леночке! Она-то мать уважает! И как ты тогда запоёшь, голубушка?! Без наследства, с дитём, в чужой квартире?!
Вот он, главный козырь. Дача-засыпушка как рычаг.
— Отпишите Леночке, — сказала Оля спокойно. — Хорошо ей будет, дом всё-таки. Я только рада.
Свекровь моргнула. Этого ответа в сценарии не было.
— Что значит — рада?!
— То и значит. Леночке дача — нам триста тысяч в год на своё. Каждому хорошо.
Тамара Никитична села на табурет. Не дойдя до двери, куда уже было собралась идти за вещами в комнату, развернулась и села обратно. Рука легла на сумку с золотой цепью.
— Андрей! — крикнула она в сторону балкона. — Ты слышишь, что твоя жена говорит?! Андрей!
Балконная дверь приоткрылась.
— Мам, ну... — донеслось оттуда. — Может, и правда пока поменьше. У нас же это... ребёнок.
— Предатель! — выдохнула свекровь.
Дверь на балкон закрылась обратно.
Оля встала, открыла приложение на телефоне и положила его перед свекровью. История переводов. Восемь лет, столбиком, с датами и суммами.
— Тут всё видно, Тамара Никитична. Два миллиона девятьсот. Это не «помощь родителям». Это мы вам дачу содержали, машину покупали и в Анапу возили. Восемь лет. С января перевод будет пять тысяч. Когда выйдем из ипотеки — посмотрим.
Свекровь на экран не смотрела. Смотрела на Олю.
— Я тебя прокляну, — сказала она тихо, без восклицательного знака. Впервые без.
— Это ваше право, — сказала Оля. И убрала телефон.
Тамара Никитична уехала в тот же вечер. Баулы с гречкой и мармеладом увезла обратно — забрала с порога, демонстративно. Огурцы оставила: то ли забыла, то ли пожалела банку.
Андрей с балкона вышел, когда хлопнула входная дверь.
В январе родилась дочь. Назвали Соней.
На выписку из роддома Тамара Никитична со свёкром не приехали — хотя Андрей звонил, звал. «Заняты были, — передал он потом, глядя в сторону. — Дача, дела». Дача в январе, под снегом. Заняты.
Про Серпухов потом рассказала Олина соседка по подъезду, чья сватья живёт там через два участка. Крышу так и не доделали — денег не хватило, накрыли половину, вторую затянули плёнкой. Свёкор со свекровью на майские в Анапу не поехали впервые за восемь лет. Леночке дачу так и не переписали — услышав про крышу и смету, она сказала, что ей такое богатство даром не нужно, у неё своя ипотека.
Андрей теперь переводит пять тысяч. Иногда забывает. Мать звонит, напоминает — коротко, сухо. На внучку приехать так и не собралась.
Оля доплатила недостающее на взнос — те самые деньги, что раньше уходили в Серпухов, за полгода собрались в сумму. Ипотеку одобрили в апреле.
Выписку по переводам она сохранила отдельным файлом. Назвала «дача». Убрала в облако, поставила пароль.