Море у южного берега Крыма в конце мая 1909 года было спокойным и тёмным. Черноморский флот возвращался в главную базу после учений. Отряд линейных кораблей шёл без огней, соблюдая режим затемнения, и силуэты броненосцев угадывались только по едва заметному кильватерному следу и тихому гулу машин. В полной тишине, без единого огонька на рубке, их уже ждала маленькая подводная лодка. Её командир, лейтенант Сергей Аквилонов, стоял на мостике и вглядывался в ночную мглу, выбирая позицию для учебной торпедной атаки. Через несколько минут этот корабль, гордость отечественного подводного флота, будет разорван надвое. Из двадцати одного человека, находившихся на борту, в живых останется один.
Эта лодка прибыла в Севастополь всего за год до катастрофы. Она была построена на германских верфях по проекту, получившему в России обозначение «Карп», и стала частью первого поколения боевых подводных кораблей российского флота. Доставка её к месту службы превратилась в отдельную логистическую операцию: аппарат разобрали на секции и по железной дороге перебросили из Либавы, что на балтийском побережье, через всю империю к черноморским причалам. Там её собрали, спустили на воду и включили в Отдельный дивизион подводных лодок. Это было время, когда подводный флот только рождался. Никаких традиций, никаких проверенных десятилетиями инструкций, никакой акушерской школы подводников. Всё приходилось постигать на практике, зачастую ценой трагических ошибок.
Той роковой ночью отрабатывалась задача, которая сегодня кажется рутиной: скрытное сближение с отрядом крупных кораблей и выход в атаку. Однако условия были далеки от рутинных. Ночь, выключенные огни, дюжина больших броненосцев на ходу и миниатюрная субмарина, пытающаяся занять позицию для торпедного выстрела. Аквилонов маневрировал. Его лодка шла в полупогруженном состоянии, выставив над водой лишь небольшую рубку. Экипаж внутри стального корпуса напряжённо вслушивался в шум винтов.
На борту флагманского броненосца «Пантелеймон» уже заметили странный силуэт. Лодка прошла мимо него контркурсом, совсем рядом, на расстоянии примерно полукабельтова — меньше ста метров. Казалось, атака завершена, лодка уходит. Но затем произошёл манёвр, ставший роковым. «Камбала» внезапно повернула вправо. Возможно, Аквилонов пытался избежать столкновения с другим кораблём или уточнял позицию для повторной атаки. Но в этот момент её уже нёс на себе броненосец «Ростислав».
С мостика линкора ночной мрак прорезал подозрительный огонёк. Он был замечен слева по курсу, метрах в тридцати от форштевня, и шёл почти перпендикулярно движению эскадры. Старший штурманский офицер среагировал мгновенно: «Лево на борт!». Командир броненосца приказал дать полный назад. Но инерция многотонной махины неумолима. Машины не успели провернуться на задний ход, и через две-три секунды стальной форштевень линейного корабля ударил субмарину в правый борт. Удар был такой силы, что лодка опрокинулась на левый бок, развернулась носом вправо, провернулась вдоль борта «Ростислава» и почти мгновенно ушла под воду.
Корпус субмарины лопнул, вода хлынула в отсеки. Лейтенанта Аквилонова, стоявшего на мостике, взрывной волной выбросило за борт. Он остался жив только благодаря этой случайности. Все остальные, кто находился внутри прочного корпуса, были обречены. Вместе с лодкой на двадцативосьмисаженной глубине, а это около шестидесяти метров, остались двадцать человек: заведующий Отрядом подводного плавания капитан второго ранга Белкин, помощник командира мичман Тучков, кондуктор Сальников и семнадцать нижних чинов. Шестеро из них до сих пор покоятся в кормовой части, которая так и осталась лежать на дне у Круглой бухты.
Уже утром следующего дня Главный командир Севастопольского порта контр-адмирал Бострем отправил морскому министру телеграмму, каждое слово которой сочится болью и осознанием масштаба трагедии. Он доложил, что лодка, пройдя полупогруженной вдоль борта флагманского «Пантелеймона», внезапно повернула прямо под таран «Ростислава». Он перечислил имена погибших офицеров и количество нижних чинов, указал глубину и немедленно принятые меры к подъёму. Россия только начинала привыкать к тому, что подводное плавание — это не просто дерзкая инженерная игра, а поле боя с самой стихией, где цена ошибки измеряется жизнями. Это была вторая крупная катастрофа в истории отечественного подводного флота. Общество, ещё не остывшее от известий о предыдущих авариях, было потрясено страшной гибелью экипажа, оказавшегося в стальной ловушке без малейшей надежды на спасение.
Спустя некоторое время носовую часть лодки подняли и поставили в док. Изуродованный металл стал безмолвным свидетелем страшной силы таранного удара. А вот рубку сняли и установили на берегу как памятник погибшему экипажу. Этот монумент — не просто кусок ржавого железа, а настоящий символ эпохи, когда каждый выход в море был шагом в неизвестность. Сегодня, глядя на фотографии этой рубки, застывшей на постаменте, трудно представить, что когда-то в ней стояли живые люди, вглядываясь в горизонт и пытаясь угадать в темноте курс приближающейся эскадры. Они были первыми. Они ошибались, учились и платили за прогресс самым дорогим, что у них было. И эта рубка — не просто надгробие, а немой укор и напоминание о том, какой кровью писался учебник подводной войны.