Летом 1986 года прошли съемки лирической комедии «Курьер». Никто не верил в успех картины, а она собрала в прокате 34 миллиона зрителей. О том, кто мешал Инне Чуриковой на съемках, откуда взялась история про молоко в банке, пальто важнее или мечта, а также о том, сколько тортов в виде головы Леонида Филатова извели на съемках «Города Зеро» и чем закончился разговор с Леонидом Утесовым о джазе, рассказал нашему изданию выдающийся режиссер и генеральный директор киноконцерна «Мосфильм» Карен Шахназаров.
— Карен Георгиевич, в этом году юбилей «Курьера». Фильм легкий, ироничный, при этом актуальный до сих пор. На идеях этой картины выросло не одно поколение наших подростков. Вы осознаете, что этот фильм — на века?
— (Смеется.) Нет, нет… Думаю, кино живет в лучшем случае 20, 30, 40 лет, ну 50… Все-таки кино устаревает, не остается на века, как литература, как Толстой, Достоевский. Ну да, «Курьеру» 40 лет, его смотрят до сих пор, молодые люди даже, но сказать, что оно вечное — мне кажется, нет.
— В основе «Курьера» ваша повесть. Ее напечатали в 1982 году в журнале «Юность». Как эта повесть родилась?
— Совершенно спонтанно. Какие-то истории, которые мне приходили в голову, я просто стал записывать от лица молодого человека. Поначалу никакого плана не было, только отдельные сцены, даже не из начала. Например, сцена, в которой потом Владимир Меньшов сыграл. Помню, мы сидели с одним известным оператором в ресторане Дома кино, и он мне рассказывал историю про своего сына. Как он пьет молоко из банки. Мы выпивали, и он это все мне вываливал. Мне так понравилась история, что, когда я пришел домой, ее записал. И появилась эта сцена…
В общем, не было никаких мыслей: мол, сяду, напишу повесть… А потом я вдруг понял, что может получиться внятное повествование. И я стал придумывать, как все свести. Так что, случайно повесть появилась, потом ее случайно напечатали в журнале «Юность». И должен сказать, она сыграла в моей жизни важную роль. Потому что у нее был большой успех. Два с половиной миллиона читателей…
— Ну, а как она могла не пользоваться успехом, это настоящая литература… «Вечер, крадучись шел по земле». Здорово. А не хотелось вам кинематографом вообще не заниматься, а только писать?
— Нет, амбиций писателя у меня не было. Поначалу в кино у меня не очень клеилось. Я снял картину «Добряки», но она успеха не имела, ее еще и порезали. Настроение у меня было не очень. Начинал второй фильм, но его закрыли. Ну и от безделья стал писать. А после повести «Курьер» стали приходить письма… И в журнал, и лично мне… Читатели как-то находили адрес, писали, благодарили за повесть, много было писем. И меня это подбодрило: не совсем уж я, значит, конченый человек. А экранизировать повесть я не собирался.
— А когда решили снимать?
— Четыре года прошло. К тому времени я уже снял «Мы из джаза», и вроде у меня в кино наладилось, я себя почувствовал в кино на месте. Пришел успех: и коммерческий, и фестивальный, картина прозвучала. Потом «Зимний вечер в Гаграх». И он тоже хорошо прошел. Желания возвращаться к «Курьеру» у меня не было.
Мой приятель режиссер Андрей Эшпай прочитал повесть и спросил: «Ты будешь это снимать?» Я говорю: «Нет, не буду». И он попросил моего согласия на экранизацию. Я сказал: «Да пожалуйста. Только Бородянского возьми сценаристом…» А я с Сашей уже работал. И вот они написали сценарий и показали на киностудии Горького. Но им это зарубили, Андрей стал что-то другое снимать, и как-то Бородянский мне говорит: «У тебя ничего нет сейчас. Может, снимешь «Курьера»?» И я подумал: а действительно… Мы подработали сценарий и отправили на «Мосфильм». И его приняли, и в Госкино отправили. И он прошел.
— Чудеса?
— Думаю, это получилось потому, что как раз Горбачев пришел в это время. От его первого выступления повеяло свободой. Перестройка еще не была объявлена, но потепление уже пошло. А бюрократия — она чует тенденцию. Думаю, если бы Эшпай подавал сценарий при Горбачеве, у него бы он тоже прошел.
— Придирались?
— Нет, прошел без поправок. Потом на парткоме «Мосфильма» его, правда, разнесли в пух и прах. Сказали, что герой какой-то не советский и вообще неизвестно, что автор имеет в виду. Всякое такое… Но партком уже не имел большой власти, это было чисто формально. Потому что мы уже с «Курьером» запустились, уже шло производство.
— А как он снимался? Легко?
— Да, в производстве это несложная картина. Ну то есть кино — это в принципе большая работа, но ничего особо сложного не было в «Курьере». Современные костюмы, интерьеры, натура вся современная московская. Был один смешной нюанс. В то время уже началась такая… предперестройка и что-то все начали придумывать. Например, в Госкино вели борьбу с засильем «серого» кино.
— Вы имеете в виду неталантливое?
— Ну да. Об этом много в газетах писали, выступали — короче, оценивали кино с точки зрения кассовых возможностей. Брали сценарий, который уже в запуске, и делали свой анализ. И говорили: вот у этого фильма есть перспектива, а у того нет. Взяли сценарий «Курьера», пригласили меня на заседание и опять разнесли. Мол, у картины нет никаких шансов на успех. Причем очень убедительно. Я даже подумал: наверное, они правы, зачем я снимаю такое кино. Некоторые люди умеют убедительно говорить ерунду. А в результате картина десятки миллионов зрителей собрала, первое место в прокате. Это говорит о том, что успех фильма абсолютно непредсказуем.
— А были на съемках забавные моменты?
— Помню одну историю с Инной Михайловной Чуриковой. По-моему, это была ее первая роль не у Глеба Панфилова. Но Глеб Анатольевич читал сценарий «Курьера» и одобрил, видимо. И Чурикова согласилась сниматься. Она, конечно, замечательная актриса…
— Но?..
— Тогда время уже пошло перестроечное, вышел фильм «Легко ли быть молодым?», и всех этих татуированных панков, неформалов звали на телевидение, и они с глубокомысленным видом несли какую-то чушь. А взрослые дяди спрашивали обо всем их мнение. Это называлось «услышать голос молодежи». Полная, если разобраться, белиберда. Но это было по всем телеканалам, серьезные генералы спрашивали: что вы думаете, как нам жить дальше? Это проникло во все поры общества.
И, видимо, под этим влиянием Инна Михайловна, когда мы снимали или репетировали, спрашивала у своего партнера Дунаевского, исполнителя главной роли: «Федя, ну как я сыграла? Ты веришь?» А он ей: «Нет, не очень-то я верю». Она ко мне: «Карен, мы что-то не то делаем! Молодежь все чувствует! Для Федора это не то». Я потом Федю отловил в павильоне и говорю: «Еще раз что-нибудь такое ей скажешь…» А он: «Да я же ничего не имел в виду, она мне нравится».
— Финал «Курьера». Крутейшая сцена, когда Иван отдает Базину свое пальто…
— Она была придумана на площадке. Да, прямо на площадке. И пальто, и реплика. Там много импровизации, как и везде у меня. Например, сцена с песней «Трава у дома». В сценарии мама сыну читала стихи. А на площадке мне показалось: что-то не то. Я знал, что Федя Дунаевский умеет играть на гитаре, и вдруг подумал: надо что-то спеть, чтобы у них возник контакт. И я ему говорю: «А что ты умеешь?» Он: «Ну вот эту, Земля в иллюминаторе». И с одного дубля мы сняли сцену. Притом что Чурикова ее не знала. Но один дубль — и все.
— Реплика, когда Иван отдает пальто: «Носи — и мечтай о чем-нибудь великом» — наверное, главная мысль фильма. Она делает его глубоким воспитательным высказыванием. Причем без педалирования, без давления. Карен Георгиевич, а ведь нас в 91-м году лишили возможности мечтать о великом? Сказали: «Ребята, вы свободны, но о пальто своем думайте сами, мы вам его не дадим».
— Да, я согласен насчет 91-го года… Но только народ сам это выбрал, ему никто ничего не говорил по большому счету. Люди захотели так жить. Пальто, мол, дайте, а мечты не надо. Я хорошо помню то время, это было подспудное желание народа.
— Иван в финале — он такой, мне кажется, государственный лидер будущего. Вот тебе пальто — и делай что-то великое, не надо мечтать о бытовухе. А потом солдат, на которого Иван смотрит очень серьезно…
— Кстати, солдат был настоящий фронтовик, из Афганистана, танкист, я его хорошо помню, он был подбит, горел в танке.
— А почему солдат опустил глаза? Как будто смутился.
— Не помню… Не могу сказать… Иногда просто знаешь, как надо, но не понимаешь почему. Но абсолютно уверен, что надо вот так сделать. Такое бывает.
— Говорят, это признак гениальности…
— (Смеется.). За что я люблю кино — это за то, что случаются такие вещи, которые ты порой не можешь объяснить, просто чувствуешь…
— Читал, что вы свою биографию не экранизируете. И тем не менее Иван Мирошников, главный герой «Курьера», — это ведь вы?
— Конечно, когда пишешь или снимаешь кино, ты любого героя наполняешь чем-то своим. Может, художник и не хочет этого, но так уж получается. Но я говорил и сейчас говорю: опасно делать фильмы о себе. Теряешь отстраненность, объективность. А отстраняться надо, чтобы быть точнее.
— У Ивана ваш юмор, ваша ирония… Мне кажется, он всегда будет современным героем. Во всяком случае, долго, пока не восторжествует здравый смысл.
— (Смеется.) Да он не восторжествует никогда!
— А почему? Вы вот — человек здравомыслящий. И таких у нас в стране много…
— Я бы сказал, что жизнь будет ужасна, если все делать со здравым смыслом. Поэтому, надеюсь, этого никогда не будет. (Улыбается.)
— Вы сейчас о творчестве, а я имел в виду бытовой здравый смысл, которого нет, например, во «вселенной» вашего потрясающего «Города Зеро». Кстати, как правильно? Зеро́ или Зе́ро?
— А не важно. Говорухин говорил Зеро́. Володя Меньшов тоже. Я говорю Зе́ро. Но это не имеет значения, дело привычки.
— Там абсурд такой… прямо какой-то хтонический, корневой. Как говорят литературоведы, «фантастика Достоевского»…
— (Улыбается.) Да, летающих людей там нет, вообще ничего фантастического. Мы когда писали сценарий, договорились, что все должно быть реально. Ведь могло быть, что герою сделали торт в виде его головы? Могло. Секретарша могла голой сидеть? Ну это не принято, но в принципе, могла. Вот если бы у нее были крылья, это уже сюрреализм. Тот же принцип я потом использовал в «Белом тигре». Там все говорят, что герой — сумасшедший. И кто его знает, может, он и правда сумасшедший — считает танк живым, но никаких внятных подтверждений этому нет. Мне интересен абсурд, растворенный в реальности, похожий на реализм. Это и есть жизнь. Она абсурдна. Герой «Города Зеро» не может оттуда уехать, но вообще-то его никто не удерживает.
— А про торт-голову расскажете? Сколько дублей было?
— Торт никак не получался. Он должен был быть из теста, чтобы резать. Его сделал скульптор, он сейчас работает в Музее восковых фигур… И вот торт сделали, он даже получился похожим на Филатова, но все равно что-то не то… И мне пришла идея: нужны живые глаза, как у восковых кукол. Мы заказали глазные протезы — сняли мерки с Филатова — и нам сделали стеклянные глаза. Вставили в торт — и все заиграло. Было три торта, три дубля.
— Получилось очень оригинально и страшно.
— Картина была в Каннах, она фестивальная, пользовалась большой популярностью за границей. Кстати, несмотря на санкции, одна американская компания купила «Город Зеро» и выпустила на блю-рее. Где-то год назад. А недавно прислали письмо: тираж распродан. Они купили три мои работы: «Цареубийцу», «Город Зеро» и «Хитровка. Знак четырех». В Америке кино лучше понимают, чем у нас, это надо признать. У них довольно широкий слой зрителей, которые в кино разбираются. Собирают фильмы, по-настоящему увлечены кинематографом.
— Сейчас активно дискутируют: ориентироваться на запросы зрителей или ставить их перед фактом? Никита Сергеевич считает, что нужно учитывать мнение зрителей. По-вашему, где правда?
— (Улыбается.. Я считаю, навязывать ничего не нужно. В советское время все навязывали, мне и тогда это не нравилось. Надеюсь, такого не будет. Кстати, я думаю, что та американская прослойка сформировалась именно потому, что людей не пичкали ничем насильно. Другое дело, что у нас вообще кино было меньше. Не потому, что мы глупее. Когда мы истекали кровью в войнах, у них был мир и навалом денег. Но мы тоже снимали. Хорошее кино. Конечно, в силу объективных причин у нас не было такого жанрового и стилистического разнообразия. Взять хотя бы музыкальные фильмы… У нас есть «Веселые ребята», а в Америке сотни таких картин. Но, думаю, и у нас со временем сложится. Кому надо, тот разберется, у нас народ талантливый.
— Раз уж о музыкальных фильмах заговорили… «Мы из джаза». Одна из любимейших картин наших зрителей. Как она появилась?
— Как-то я сидел дома, смотрел телевизор, показывали джаз-оркестр Утесова. Я позвонил Саше Бородянскому: «А давай про советский джаз сделаем кино?» Мы накатали заявку на полторы страницы, со словами, что, мол, советский джаз — малоизвестное явление. Мы про него и правда не знали толком, было ощущение, что его придумал Утесов и все это родилось в Одессе. Мы начали изучать вопрос. В одной книге Утесова я прочитал, что джаз родился в Одессе и он его придумал. Правда, в другой книге он говорит, что джаза вообще в Советском Союзе не было.
— Вы же общались с Утесовым?
— Да, мы встречались со многими джазовыми музыкантами, консультировались… Но первому позвонили Утесову, предложили встретиться поговорить о джазе. Он сказал: «Джаза у нас нет и не было. И встречаться с вами я не буду».
— Главный герой фильма учится в Одесском музыкальном училище. Почему?
— Мы первый вариант сценария писали в Одессе. Десять дней. Но Георгий Николаевич Данелия его зарубил полностью. Он был худруком объединения комедийных фильмов. Он говорил: сценарий надо писать год. Мы, конечно, ворчали, но так и получилось, где-то год и писали. А Одесса сталась в сценарии, этот город с романтическим шармом… Море, каштаны, музыка… Его ведь так воспринимают во многом благодаря песням Утесова.
— А что для вас этот город?
— В Одессу я тогда попал впервые и был в полном восторге. Мы писали сценарий, было уже тепло, купались. И потом, когда снимали — конец сентября, октябрь — погода была потрясающая: теплое море, солнце, 25 градусов. В моей памяти Одесса оставила ощущение какого-то волшебного мира.
— Нам сейчас, увы, недоступного…
— Да, это конечно жаль… Но жизнь длинная, может, и не сразу, но Одесса вернется, я думаю… Вообще, эта история с Украиной может затянуться на десятилетия. С перерывами. Как и было в свое время, конфликты длились чуть ли не по сто лет. Может быть примирение, потом опять разгорится… Но что-то точно изменится, может, и внутри Украины произойдет раскол, это весьма вероятно…
— У вас, как у многих больших режиссеров, как у Тарковского например, есть свой актерский ансамбль…
— Да, Панкратов-Черный, Басилашвили, Джигарханян, Евстигнеев… Конечно, первенство за теми, кого хорошо знаешь, чью природу чувствуешь… Тарковский любил Солоницына, Гринько. Кстати, я когда еще был молодым ассистентом по актерам, видел, как Тарковский здесь, на «Мосфильме», снимал «Сталкера». В первом павильоне была потрясающая декорация, очень красивая, много воды…
Я туда однажды зашел и смешную сцену наблюдал. Стоят Кайдановский, Гринько и Солоницын. Пиротехники пускают дым, кто-то льет воду, Тарковский ходит ругается, что движения воды мало. Кто-то из актеров ему говорит: «Андрей, а нам-то что делать?» «Как что делать?.. Вы стоите и разговариваете. Текст помните?» «Да, помним». «Вот и говорите текст. Что здесь непонятного?» А сам то про воду беспокоится, то про дым…
Не то чтобы он не понимал, как работать с актерами, просто у него был чисто кинематографический подход. В кино главное выбрать подходящего актера, тогда он сделает как надо. Андрею Арсеньевичу не надо было с ними разбирать текст, он выбрал и был в них уверен. А в дыме и воде — нет. (Смеется.)
— У вас примерно так же?
— В какой-то степени да. От роли зависит. Но, если я точно выбираю актера, я знаю, что ему не надо особо ничего говорить, даже испортишь, если начнешь ему мозги пудрить. Кино серьезно отличается от театра. В кино важнее личность. Есть крупный план, в театре его нет, там все на общем плане. И режиссер ограничен своей труппой. Конечно, могут приглашать со стороны, но чаще берут не тех актеров, которые нужны, а которые есть. Поэтому и нужны читки, разборы задач и так далее.
— Сейчас почему-то мало кто знает, что известный советский писатель Георгий Шах и Георгий Хосроевич Шахназаров, ваш отец, — один и тот же человек. Как вы относитесь к творчеству вашего папы?
— Я всегда к нему трепетно относился, мне нравилось то, что он делал. Папа был одаренный во многих отношениях человек. И у него есть очень интересные идеи. Недавно я издал мемуары отца, двухтомник «С вождями и без», там даже стихи его есть. Папа много прожил, огромную жизнь… И фронт прошел, и всех генсеков. Он хорошо знал жизнь и очень хорошо пишет. Эта книга выходила в середине девяностых, с тех пор не переиздавалась.
— Может, есть планы что-то отцовское экранизировать?
— Я присматриваюсь к его биографии с прицелом сделать кино, мне нравится военная часть его воспоминаний. Это ни на что не похоже, совсем другая война, очень интересно. Но не знаю, я уже в таком возрасте, когда, может, пора бы и закончить снимать. Даже у таких гениев, как Феллини, прямо скажем, последние картины были так себе.
— Нет, Карен Георгиевич, «Хитровку» вы сделали относительно недавно, и она бодрая, молодая, уютная, не менее живая и задорная, чем «Мы из джаза».
— (Улыбается). Я так и хотел, да. Давно не делал жанровое кино, захотелось сделать что-то легкое, без претензий.
— Очень хочется увидеть ваш двадцатый, двадцать первый, двадцать второй фильм, и так далее…
— (Улыбается.) Посмотрим. Сейчас как раз в запуске новый большой проект. Идут кинопробы.