Валентина Ивановна позвонила в домофон в пятницу в семь вечера.
Оля как раз кормила младшего — Антошке было три года, он ел медленно и с принципами, каждую ложку надо было отдельно согласовывать. Старший Никита сидел за уроками. Дмитрий пришёл с работы полчаса назад, переоделся, листал телефон на диване.
— Мама приехала, — сказал он, не поднимая головы.
— В гости? — спросила Оля.
— Ну да.
Она открыла домофон, вернулась к Антошке.
Валентина Ивановна вошла с двумя большими сумками — такими, с которыми ездят не на выходные. Оля посмотрела на сумки и подумала: может, вещи какие-то привезла, передать просили. Бывает.
— Олечка, здравствуй. — Свекровь расцеловала её, потрепала Антошку по голове, заглянула к Никите. — Ой, за уроками сидит, умница.
Поужинали вместе. Валентина Ивановна привезла домашнее варенье и пирог с капустой, завёрнутый в полотенце. Разговаривали про то про сё — как доехала, как погода, как дети. Антошка залез к бабушке на колени и немедленно уснул там.
После ужина Дмитрий унёс Антошку в кровать. Оля мыла посуду. Валентина Ивановна сидела за столом с чаем и говорила — негромко, спокойно, как говорят о деле уже решённом:
— Оля, я хотела сказать. Я квартиру сдала. Хорошие люди попросили, семья приличная, на год. Деньги мне сейчас очень нужны — кредит надо закрывать. Я у вас поживу пока, ладно? Год — это не так долго.
Оля перестала мыть тарелку.
Повернулась.
Валентина Ивановна смотрела на неё спокойно — не виновато, не просяще. Как человек, который уже всё решил и теперь просто ставит в известность.
— Год? — переспросила Оля.
— Ну, пока квартиранты живут. Я не буду мешать.
Дмитрий вернулся с кухни. Оля посмотрела на него. Он не удивился — ни одним движением, ни одним взглядом.
— Ты знал, — сказала она, когда свекровь вышла из кухни.
Не спросила. Сказала.
— Мама звонила месяц назад, — сказал он. — Я хотел сначала сам разобраться, как лучше устроить.
— Разобрался?
— Ну, я подумал — нормально всё. Детскую отдадим маме, дети к нам переедут. Год же только.
Оля вытерла руки полотенцем. Вышла из кухни.
***
Ночью они лежали в темноте, и Оля смотрела в потолок.
Двухкомнатная квартира. Одна комната — их. Вторая — детская, Никитина и Антошкина. Теперь детская — свекровина. Дети — к ним. Антошка в три года брыкается во сне и норовит занять всю кровать. Никита засыпает поздно и читает с фонариком.
— Дим, — сказала она.
— Сплю.
— Не спишь. Почему ты не сказал мне?
Он помолчал.
— Ты бы начала переживать.
— Я имею право переживать. Это моя квартира тоже.
— Ну, я думал — разберёмся по ходу.
— По ходу. — Оля повторила это слово тихо. — Дима, твоя мама приехала жить к нам на год. Дети выброшены из своей комнаты. Мне об этом сообщили за ужином. Это называется «разберёмся по ходу»?
— Мама в сложной ситуации.
— Расскажи мне про эту ситуацию. Ты мне так и не рассказал.
Он повернулся на спину.
— Сашка, — сказал он. — Ну ты же знаешь Сашку.
Оля знала. Сашка — младший брат Дмитрия, тридцать два года, живёт как умеет — а умеет плохо. Работу менял часто, деньги уходили непонятно куда, два года назад открыл какое-то дело, дело не пошло. Валентина Ивановна Сашку любила особенно — может, потому что младший, может, потому что жалела.
— Она взяла кредит на Сашку?
— Он попросил. Говорил — бизнес, всё отдаст. Не отдал.
— Сколько?
— Шестьсот тысяч. Она два года платит, ещё два осталось.
Оля закрыла глаза.
Шестьсот тысяч. Два года. Сашка, который «всё отдаст». Валентина Ивановна, которая верит и даёт.
— И теперь она сдаёт квартиру, чтобы платить кредит за Сашкины долги, — сказала Оля. — А живёт у нас бесплатно.
— Ей деваться некуда.
— А нам?
Дмитрий не ответил.
***
Валентина Ивановна оказалась жильцом тихим — по меркам человека, который занял чужое пространство. Вставала рано, готовила себе сама, с детьми возилась охотно. Никита принял бабушку нормально. Антошка был в восторге — ему читали книжки по требованию в любое время.
Но квартира стала другой.
Детская теперь закрывалась — Валентина Ивановна не запиралась, но дверь прикрывала, и это ощущалось как граница. Никита делал уроки на кухонном столе. Антошка ночью лез между родителями и оставался там до утра. В ванной появились чужие баночки.
За едой Валентина Ивановна иногда говорила:
— Оля, я бы суп по-другому варила. Ты морковь не обжариваешь — а надо обжарить сначала.
— Я так привыкла, — говорила Оля.
— Ну, дело хозяйское, конечно.
Или:
— Антошке много сладкого даёшь. В три года уже зубы портятся.
— Я слежу.
— Ну-ну.
Не злобно. Не намеренно. Просто — постоянно.
Через две недели Оля поняла, что стала говорить тише — как будто в гостях. В своей квартире.
***
В конце первого месяца она посмотрела на счёт за продукты.
Вышло заметно больше, чем обычно. Три взрослых человека едят не так, как два взрослых и двое детей. Коммуналка тоже подросла — горячая вода, стирка, свет.
Оля спросила Дмитрия:
— Мама будет участвовать в расходах?
— Она кредит платит.
— Дим, она кредит платит деньгами квартирантов. Её собственные расходы здесь — ноль.
— Ну, она немного откладывает сверху. На будущее.
— Откладывает? — переспросила Оля. — А мы едим больше и платим больше.
— Она в сложной ситуации.
— Ты уже говорил это.
Дмитрий поморщился.
— Оль, ну что ты хочешь? Чтобы я с матери деньги брал?
— Я хочу, чтобы человек, который живёт в нашей квартире, участвовал в общих расходах. Это не про деньги с матери. Это про нормальные отношения.
— Ей сейчас тяжело.
— Мне тоже тяжело, — сказала Оля ровно. — Но меня, кажется, никто не спрашивает.
***
Серьёзный разговор с Дмитрием случился в воскресенье — по-настоящему, не в темноте перед сном, а днём, когда Валентина Ивановна гуляла с детьми.
Оля говорила спокойно. Она готовилась.
— Дима, я не прошу её выгнать. Я прошу о трёх вещах. Первое — дети возвращаются в свою комнату, мама спит в зале на диване. Второе — она скидывается на продукты, хотя бы половину от реального расхода. Третье — мы знаем точную дату, когда это заканчивается.
— Год же, она сказала.
— Год — когда именно? Квартиранты въехали первого июня — значит, первого июня следующего года она уезжает. Это должно быть сказано вслух.
— Оль, ну зачем вот так официально?
— Потому что неофициально это уже месяц длится, и никто ничего не понимает.
Дмитрий молчал.
— Ты поговоришь с ней? — спросила Оля.
— Она обидится.
— Возможно. Но это твоя мама, тебе и разговаривать.
Он поговорил вечером — Оля не слышала, сидела в комнате с детьми, читала Антошке книжку.
Потом Дмитрий пришёл в комнату.
— Поговорил, — сказал он.
— И?
— Она согласна на продукты. Три тысячи в месяц.
Оля подумала, что три тысячи — это меньше половины реального расхода. Но не стала говорить этого вслух.
— Комната?
— Оль, она уже разложилась там. Неловко.
— Дим.
— Ну давай диван купим нормальный в зал. Раскладной, удобный. Я куплю.
Оля посмотрела на него.
— Хорошо, — сказала она.
***
Диван купили. Валентина Ивановна перебралась в зал — без слов, но с таким лицом, которое говорило всё вместо слов. За ужином в тот день была особенно молчалива. Потом сказала — ни к кому конкретно, просто вслух:
— Я думала, вы мне поможете. А оказывается — деньги, комнаты. Я всё понимаю.
— Мама, — сказал Дмитрий.
— Нет, нет. Я ничего не говорю.
Оля ела суп.
Думала о том, что не Валентина Ивановна виновата в этой истории — она человек другого времени, другого понимания, она действительно не видит ничего плохого в том, что сын открыл дверь, а невестка должна быть рада. Не злой умысел. Просто такая картина мира.
И не Сашка виноват — ну, виноват, конечно, но он далеко и сейчас не важен.
Важно другое.
Дмитрий месяц назад взял трубку, выслушал маму, сказал «приезжай» — и не сказал ничего жене. Принял решение, которое изменило жизнь их семьи на год, — один, молча, заранее зная, что она будет против. И объяснил это тем, что «не хотел расстраивать заранее».
Как будто расстроить потом — лучше.
Как будто её согласие не было нужно.
Антошка потянулся к хлебу, уронил солонку. Все засуетились. Момент прошёл.
Оля подняла солонку, поставила на место.
До первого июня следующего года оставалось одиннадцать месяцев. Если не считать, не называть вслух, не говорить прямо — за тебя всё решат другие.
Она это теперь знала хорошо.