ГЛАВА 1. ЛАВАНДА И НЕБО
Прованс встречал май 1939 года так, как встречал его сотни лет подряд — лавандовыми полями, пропитанными солнцем до самого горизонта, криками цикад в полуденный зной и запахом розмарина, который въедался в кожу, волосы, одежду так глубоко, что казалось — сама душа пахнет этой землёй.
Паскаль Аморетти копал колодец с рассвета. В свои пятьдесят два года он всё ещё мог работать лопатой так, что молодые подмастерья едва поспевали за ним. Земля здесь была капризная — то каменистая, то рыхлая, обманчивая, словно женщина, которая обещает воду, а даёт только пыль. Но Паскаль научился понимать её язык. Он чувствовал воду нутром, как волки чуют добычу за милю.
— Месье Аморетти! — крикнул снизу Анри, его помощник, парень лет двадцати с вечно перепачканным лицом. — Ещё метр?
— Два, — отозвался Паскаль, не прерывая работы. — Вода близко. Чувствую.
И правда, земля уже шла влажная, тяжёлая. Ещё день-два — и хозяйка фермы мадам Бернар получит свой колодец. Десятый за эту весну.
Паскаль Аморетти был лучшим землекопом от Экса до Марселя. Не самым богатым — нет, деньги к нему не липли. Но самым честным и точным. Если он говорил — вода будет, значит, будет. И цену называл такую, какую называл, без торгов и обмана.
Он вылез из ямы ближе к полудню, когда солнце уже превратило воздух в густой мёд. Стряхнул с курточки пыль, ополоснул лицо из фляги и присел под оливой, жуя хлеб с козьим сыром. Анри устроился рядом.
— Слышали новости, месье Паскаль? — спросил он, глядя куда-то в сторону холмов. — Говорят, Гитлер не успокоится. Что войны не избежать.
Паскаль медленно жевал. Он пережил одну войну — в четырнадцатом году ушёл совсем мальчишкой, вернулся через четыре года стариком. Верден, Сомма, окопы, в которых человек переставал быть человеком и превращался в крысу, цепляющуюся за жизнь зубами и ногтями.
— Войны всегда были, — сказал он наконец. — И всегда будут. Но людям нужна вода. Воевать или не воевать, а пить надо.
Анри хмыкнул, но промолчал. Он не видел той войны. Для него это были истории стариков, страшные и далёкие, как сказки о драконах.
А в это время, в восьми километрах отсюда, в поместье Мазелей, совсем другой мир готовился к обеду. Мрамор, серебро, хрусталь — всё то, что отделяет тех, кто зарабатывает на жизнь руками, от тех, кто зарабатывает головой и связями. Месье Мазель-старший, владелец крупнейшего в округе зернового склада и трёх виноградников, сидел во главе стола и читал газету, морщась от новостей.
— Этот безумец в Берлине ведёт Европу к катастрофе, — бросил он жене, элегантной женщине с холодным, точёным лицом. — Если начнётся война, цены на зерно взлетят. Надо закупать впрок.
— Если начнётся война, — сухо ответила мадам Мазель, — тебе придётся думать не о зерне. Жак пойдёт первым.
Месье Мазель поморщился.
Жак. Единственный сын. Двадцать три года, красавец, сорвиголова, окончивший университет в Тулузе и получивший лицензию пилота. Гордость отца и проклятие матери, которая мечтала видеть его адвокатом или, на худой конец, управляющим семейным делом, а не лётчиком-романтиком, который болтается между небом и землёй без гроша в кармане.
— Жак умный мальчик, — сказал месье Мазель. — Он не полезет на рожон. К тому же, у нас есть связи. Можно устроить его в тыл, в штаб...
— Жак не из тех, кто прячется в штабах, — мадам Мазель отпила кофе. — Он слишком похож на твоего брата. Такой же безрассудный.
Они замолчали. Брат месье Мазеля погиб в четырнадцатом под Марной. Ему было двадцать четыре.
А сам Жак Мазель в этот момент находился совсем не в поместье. Он сидел в кабине своего лёгкого двухместного самолёта — подержанного «Моран-Солнье», купленного в складчину с двумя такими же безумцами, — и летел над лавандовыми полями, наслаждаясь свободой, ветром и тем особым чувством, которое даёт только небо: ощущением, что ты выше всех проблем, всех границ, всех мелочных забот земли.
Внизу мелькали красные черепичные крыши, серебряные ленты дорог, изумрудные квадраты виноградников. Жак знал эти места наизусть — здесь он родился, здесь вырос. Но с высоты всё казалось другим — чище, проще, красивее.
Он заложил вираж, снижаясь. Планировал приземлиться на старом лугу у мельницы — там было достаточно ровно, и никто не мешал. Самолёт послушно пошёл вниз, ветер свистел в расчалках, и Жак улыбался — вот оно, настоящее счастье. Не деньги отца, не связи, не мраморные лестницы. А это — небо, скорость, свобода.
Он не заметил, как ветер усилился. Порыв ударил сбоку, самолёт качнуло, и Жак, ругаясь сквозь зубы, начал выравнивать машину. Земля приближалась слишком быстро. Луг был уже близко, но самолёт несло чуть в сторону — к полю, где работали люди.
— Чёрт! — выдохнул Жак и потянул ручку на себя.
Самолёт послушно задрал нос, но скорости не хватило. Колёса чиркнули по верхушкам лаванды, машину тряхнуло, и она грохнулась на землю метрах в пятидесяти от старого колодца, у которого как раз стояла девушка с вёдрами.
Патрисия Аморетти обернулась на грохот, выронив вёдра. Вода расплескалась по земле, а она стояла, не в силах сдвинуться с места, глядя на странную штуковину, которая только что упала с неба прямо посреди поля.
Из кабины вылез человек. Высокий, в кожаной куртке и белом шарфе, перепачканный маслом и землёй, но всё равно выглядевший так, словно сошёл с обложки журнала. Он стянул шлем, растрепав тёмные волосы, и огляделся.
— Извините! — крикнул он, заметив девушку. — Не пострадали?
Патрисия молчала. Она никогда не видела самолёта так близко. Никогда не видела человека, который умеет летать. Её мир был прост и надёжен — отец, дом, хозяйство, редкие поездки в городок на рынок. А тут вдруг — это.
Жак подошёл ближе. И замер.
Перед ним стояла девушка лет восемнадцати, в простом ситцевом платье, босая, с чёрными волосами, собранными в косу, и огромными тёмными глазами. Не красавица в том смысле, в каком красивы дамы на балах в Марселе, — нет, что-то другое. Чистое. Настоящее. Как эта земля, как это небо.
— Месье лётчик заблудился? — спросила она наконец, и в голосе прозвучала усмешка.
Жак улыбнулся.
— Нашёлся, — ответил он. — Как вас зовут?
— Патрисия. Патрисия Аморетти.
— Аморетти? — переспросил он. — Дочь землекопа?
Она вскинула подбородок. В этом жесте было достоинство, гордость, вызов.
— Да. Дочь землекопа. А вы кто? Сын небожителя?
Жак рассмеялся — искренне, громко.
— Сын торговца зерном. Хотя, если честно, небо мне действительно роднее.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Солнце стояло в зените, цикады пели, лаванда шелестела под ветром. И что-то произошло в этот момент — что-то необъяснимое, иррациональное, неизбежное. Как будто мир щёлкнул на месте, как замок, который наконец нашёл свой ключ.
— Можно я помогу вам донести воду? — спросил Жак.
— Вы её разлили своим небесным кораблём, — Патрисия наклонилась, подняла вёдра. — Теперь придётся ходить ещё раз.
— Тогда я пойду с вами, — он взял вёдра из её рук. — В качестве извинения.
Они шли по тропинке к колодцу, и Жак рассказывал ей о полётах — о том, как выглядит земля с высоты, как облака бывают разные, как ветер меняет направление, как страшно и прекрасно одновременно быть там, где никто не может тебя достать. Патрисия слушала, и ей казалось, что она слушает волшебную сказку.
— А вы учились летать? — спросила она.
— Два года. В Тулузе.
— Это далеко?
— Да. Но туда можно долететь за три часа.
Она покачала головой.
— Я дальше Экса никогда не была. Только в Париж на два года — в монастырской школе. Отец хотел, чтобы я получила образование.
— Монастырь? — Жак оглядел её с любопытством. — Вы не похожи на монахиню.
— И не хочу быть, — она засмеялась. — Я хочу... — она запнулась. — Не знаю, чего хочу. Жить, наверное. Просто жить.
— Это самое сложное желание, — серьёзно сказал Жак.
Они набрали воды, и он понёс оба ведра к дому Аморетти — небольшому каменному строению с красной крышей, увитому виноградом. Паскаль как раз возвращался с работы, весь в пыли и поту. Увидев дочь с незнакомцем, он нахмурился.
— Патрисия?
— Папа, это месье... — она запнулась. — Простите, я даже не спросила вашего имени.
— Жак Мазель, — он протянул руку Паскалю. — Я случайно приземлился рядом и разлил воду вашей дочери. Решил помочь исправить ситуацию.
Паскаль не подал руки. Он смотрел на этого франта в лётной куртке, на его чистые руки, на белый шарф, и видел то, что видел всю жизнь: пропасть. Пропасть между теми, кто летает, и теми, кто копает землю.
— Мазель? — переспросил он. — Сын Анри Мазеля?
— Да.
Паскаль кивнул.
— Спасибо за помощь. Патрисия, внеси воду.
Это было увольнение. Жак понял, поклонился и пошёл к самолёту. Патрисия смотрела ему вслед, чувствуя, как что-то сжимается в груди.
Но через два дня он вернулся. Без самолёта, пешком. Постучал в дверь, когда Паскаля не было дома.
— Я принёс извинения, — сказал он, протягивая Патрисии букет полевых цветов. — За то, что напугал вас тогда.
Она взяла цветы, зная, что не должна. Зная, что отец рассердится. Зная, что это — начало чего-то, что может кончиться только болью.
Но взяла.
И улыбнулась.
А дальше всё покатилось, как камень с горы. Жак приходил каждый день. Сначала под предлогами — то книгу принесёт, то спросит дорогу, то поможет починить калитку. Потом уже без предлогов. Просто приходил, и они гуляли по полям, сидели у старой мельницы, разговаривали до темноты.
Он рассказывал ей о университете, о Тулузе, о друзьях-лётчиках, о планах когда-нибудь открыть школу пилотов. Она рассказывала о монастыре, о сёстрах, которые учили её латыни и музыке, о том, как скучала по отцу, по этим холмам, по запаху розмарина.
— Почему вы вернулись? — спросил он однажды. — Могли остаться в Париже, найти работу, жить в городе.
— Это не моё, — ответила она просто. — Мой дом здесь. Мой отец здесь. Я не могу оставить его одного.
Жак смотрел на неё и понимал: это женщина, которую он искал всю жизнь, не зная, что ищет. Не кокетка с бала, не пустышка, мечтающая о нарядах. Настоящая. Сильная. Верная.
— Я люблю вас, Патрисия, — сказал он в середине июня, когда лаванда зацвела так густо, что поля стали фиолетовыми.
Она молчала долго. Потом тихо ответила:
— Вы не знаете, что говорите.
— Знаю.
— Вы сын Мазелей. Я дочь землекопа.
— Мне всё равно.
— Вашим родителям не всё равно.
Он взял её за руки.
— Я справлюсь с ними. Дайте мне время. Я всё решу.
Она хотела верить. Всем сердцем хотела.
Но когда вернулась домой, отец сидел у стола, мрачный, как туча.
— Патрисия. Сядь.
Она села.
— Я видел тебя с этим Мазелем, — сказал Паскаль медленно. — Люди говорят. В городке. На рынке.
— Папа...
— Послушай меня, — он поднял руку. — Я не дурак. Я знаю, что такое любовь. Знаю, как она ослепляет. Но я также знаю, как устроен мир. Этот мальчик — не для тебя. И ты — не для него.
— Он говорит, что любит меня.
— Сейчас говорит. А когда мать скажет "нет"? Когда отец пригрозит лишить наследства? Когда друзья засмеют?
— Он не такой!
— Все такие, — Паскаль устало потёр лицо. — Я не виню его, Патрисия. Он просто живёт в другом мире. В мире, где можно позволить себе романы. А потом вернуться в свой мраморный дом и забыть.
— Ты ошибаешься, — она встала, дрожа. — Он не забудет.
Паскаль посмотрел на дочь — на её горящие глаза, на гордо поднятый подбородок — и понял: поздно. Она уже влюблена. Влюблена так, как влюбляются раз в жизни — без остатка, без расчёта, без страховки.
— Береги себя, — сказал он тихо. — Это всё, о чём я прошу.
Но она уже не слышала. Она думала о Жаке, о его улыбке, о его руках, о том, как он смотрит на неё — так, словно она единственная женщина в мире.
А через неделю грянул гром.
Германия готовилась к войне. Франция объявила мобилизацию. Первыми призывали лётчиков.
Жак получил повестку двадцать третьего августа. Ему давалось три дня на сборы.
Он пришёл к Патрисии вечером, бледный, с письмом в руке.
— Я ухожу, — сказал он.
Она не заплакала. Просто смотрела на него, и в глазах было столько боли, что Жаку захотелось разорвать эту повестку, плюнуть на войну, на всё — и остаться здесь, с ней, навсегда.
— Когда? — спросила она.
— Послезавтра. Утром.
Тишина.
— Я вернусь, — он обнял её. — Клянусь тебе, Патрисия. Я вернусь, и мы поженимся. Я уже говорил с отцом. Он согласен. После войны...
— Если будет "после", — прошептала она.
— Будет. Должно быть.
Они стояли, обнявшись, посреди лавандового поля, а над ними разворачивалось вечернее небо — огромное, равнодушное, вечное.
— Останься со мной этой ночью, — прошептала Патрисия.
Жак замер.
— Ты уверена?
— Да.
Они пошли к старой мельнице, где никто не мог их увидеть. Легли на плащ, расстеленный на траве, под звёздами. И отдались друг другу так, как отдаются только те, кто знает: это может быть в последний раз.
Утром Жак уехал. Патрисия стояла у дороги и смотрела, как грузовик увозит его всё дальше, дальше, пока не превратился в точку, в призрак, в воспоминание.
И только тогда заплакала...
продолжение