Геннадий забрал собаку три дня назад. Приехал с картонной коробкой для вещей, сложил свои рубашки, бритву, зарядку от ноутбука. Потом щёлкнул карабином поводка и сказал:
– Тошка, пошли.
Спокойно. Без нежности, без интонации, которая бывает у людей, когда они зовут того, кого любят.
Пёс посмотрел на Марину. Одно ухо стояло, второе висело, и от этого казалось, что он всё время прислушивается к чему-то, чего другие не слышат. Марина присела на корточки, погладила его по рыжей морде, и Тошка лизнул ей запястье, там, где кожа тонкая и пахнет мылом.
– Иди, – сказала она.
И он пошёл. Потому что Геннадий не привык ждать.
На кухне стало тихо. Марина постояла в коридоре, посмотрела на пустой крючок, где висел поводок, и вернулась на кухню. Включила чайник. Он зашумел, и стало чуть легче.
Развод они оформили за две недели до этого. Тихий, без скандалов, если не считать спор о собаке. Квартиру делить не пришлось: она была Маринина, от матери. Машина его. Дача общая, но Геннадий великодушно махнул рукой:
– Забирай свои грядки.
А вот Тошку он забрал.
Не потому, что любил. Геннадий забрал пса, чтобы у неё в квартире стало совсем пусто. Это был его способ оставить за собой последнее слово. Он всегда так делал. Забирал не то, что нужно ему, а то, что нужно другим.
* * *
Первую неделю Марина просыпалась в шесть, по привычке. Но крючок был пуст, и поводка не было, и некому было радостно стучать когтями по линолеуму.
Она варила кофе, садилась у окна. За стеклом мартовский двор подтаивал серыми лужами. Дети шли в школу с рюкзаками, бабушка с первого этажа выводила свою таксу, и такса деловито обнюхивала каждый столб, будто составляла инвентарную опись.
Раньше Марина к этому времени уже возвращалась с прогулки, щёки горели от холода, Тошка стряхивал лапы в прихожей, и на полу оставались мокрые следы, которые она вытирала старым полотенцем. Теперь пол был сухой. Идеальная чистота, никому ненужная.
Марина пила кофе и не плакала. Плакать она разучилась ещё в ноябре, когда нашла в кармане пиджака Геннадия чек из ресторана.
Она тогда положила чек обратно в карман, аккуратно, рубчиком вниз, как лежал. И пошла гладить Тошку, который спал на своём месте у батареи, свернувшись калачиком, положив нос на лапу. Рыжая шерсть пахла чем-то тёплым и сонным, как детская макушка. Марина гладила его, и пальцы постепенно переставали дрожать.
Теперь и этого не было.
На пятый день без собаки Марина убрала миску в шкаф под мойку, туда, где хранились губки и бутылка средства для прочистки труб. Закрыла дверцу и услышала, как миска качнулась на полке. Глухой звук, похожий на стук. Будто кто-то постучался изнутри.
* * *
Вера позвонила на девятый день.
– Ну как ты?
– Нормально.
– А Тошка?
Марина помолчала. Потом сказала:
– У Гены.
Вера выдохнула в трубку так, что стало слышно, как она закуривает, хотя бросила два года назад.
– Зачем он ему? Он же с ним гулять не будет. Он и с тобой-то гулять не хотел.
Марина усмехнулась. Вера умела формулировать. Двадцать лет дружбы, и ни одного вранья – ради приличия». Когда Марина выходила замуж, Вера сказала:
– Генка крепкий мужик, но ты будешь вторая после него самого. Ты это понимаешь?
Марина тогда понимала. Но думала, что справится.
Двадцать три года спустя оказалось, что справиться можно. Но не нужно.
– Я купила себе фиалку, – сказала Марина, чтобы сменить тему.
– Фиалку?
– Фиолетовую. Стоит на подоконнике. Требует полива раз в неделю и ничего не просит взамен.
Вера засмеялась. А Марина подумала, что фиалка, конечно, вещь хорошая. Но она не встречает у двери. И не кладёт голову на колени вечером, когда темнеет рано и в квартире становится слишком тихо для одного человека.
* * *
На восемнадцатый день Марина научилась не просыпаться в шесть. Будильник стоял на семь, и утро начиналось иначе: без спешки, без мокрого носа в ладонь, без шороха когтей.
Она перемыла все окна в квартире, разобрала антресоли, нашла старые лыжные ботинки Геннадия и выставила их к подъезду с запиской «Кому надо, размер 43». К обеду ботинки исчезли. Марина почувствовала странное облегчение, будто вместе с ботинками ушло что-то ещё, застоявшееся и ненужное.
В коридоре она остановилась у крючка, на котором раньше висел поводок. Сейчас на крючке болталась тряпичная сумка для продуктов.
По вечерам она читала. Раньше не получалось: Геннадий включал телевизор громко, на весь зал, и звук новостей пробивал стены, как сверло соседского перфоратора. Спорить было бесполезно. «Тише нельзя, не слышу». Не слышит он. А вся улица слышит.
Теперь было тихо. Марина читала Дину Рубину.
Она поставила закладку, выключила бра и уже засыпала, когда зазвонил телефон. На экране «Гена».
Она не стала отвечать. Повернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Телефон замолчал. Потом зазвонил снова. И ещё раз. На четвёртый звонок Марина взяла трубку, потому что Геннадий никогда не звонил больше двух раз. Если не дозванивался, писал сообщение: «Перезвони». Без точки, без вопроса. Четыре звонка означали что-то другое.
* * *
– Марин.
Голос был другой. Не командный, не тот бас, которым он разговаривал с диспетчерами на работе и с продавщицами в магазине. Тише, глуше, будто говорил из-под подушки.
– Что случилось?
– Тошка почти не ест.
Марина села на кровати. Ноги опустились на холодный пол, и от этого холода она проснулась окончательно.
– Как давно?
– Четвёртый день. Воду пьёт. Корм не трогает. Я менял, брал другой, дорогой, с ягнёнком. Не ест. Поставлю миску, он понюхает и уходит к двери. Ложится мордой к порогу и лежит.
В голосе Геннадия были слышны слезы.
– К ветеринару возил?
– Был сегодня. Сказали, здоров. Анализы чистые. Сказали... Он замолчал.
– Что сказали?
– Сказали, собака тоскует. Что он может перестать пить. Что бывает такое, когда... когда привязанность сильнее привычки.
Марина закрыла глаза. Представила Тошку на чужой кухне, в съёмной однушке Геннадия на окраине, с чужими запахами линолеума и табачного дыма, с чужим ритмом дня. Геннадий гуляет утром десять минут, потому что дольше ему скучно. Кормит как попало, из пластиковой тарелки, потому что миска осталась здесь. А Тошка лежит у двери и не двигается. Рыжие уши вздрагивают на каждый звук в подъезде: шаги, ключи, хлопок двери этажом ниже. Он ждёт. Он всё ещё ждёт.
– Привези его, – сказала Марина.
Геннадий молчал. В трубке гудел телевизор, тихо, и Марина подумала, что он научился делать потише. Только уже поздно.
– Гена. Привези собаку.
– Я думал... может, ты приедешь? Погладишь его. Он тебя увидит, поест, успокоится, и...
– Нет.
Одно слово. Короткое, как щелчок замка. Марина сама удивилась, откуда взялась эта ровная твёрдость, без крика и без дрожи. Потому что дело было не в обиде и не в гордости. Просто она знала: если приедет, Геннадий снова решит, что всё можно расставить как удобно ему. Жену вызвать на полчаса, собаку оставить у себя, а себя назначить тем, кто раздаёт и решает. И Тошка станет инструментом: Марина будет приезжать, гладить, кормить, а Геннадий будет звонить каждый раз, когда пёс перестанет есть. И каждый раз это будет выглядеть так, будто он делает ей одолжение.
– Привези его домой. Или не привози. Но я к тебе не приеду.
Он положил трубку. Не хлопнул, не бросил. Положил тихо, как кладут вещь, которую больше не знаешь, куда деть.
* * *
Марина просидела на кровати ещё минут двадцать. Пошла на кухню, включила свет. Кофе варить не стала, налила воды из-под крана и выпила, стоя у окна. За стеклом двор лежал в фонарном свете, жёлтый, как старая фотография. Мартовские лужи блестели, и свет в них дрожал от ветра.
Она достала телефон, нашла номер ветклиники, где Тошка был приписан с щенячьего возраста. Позвонила, попала на дежурного, спросила, как кормить собаку после голодовки: маленькими порциями или сразу давать полную миску.
Маленькими, сказали. Размоченный корм или куриный бульон без соли. Первые сутки не настаивать. Пусть сам подойдёт. И ещё сказали: не жалейте, не причитайте. Собаки считывают интонацию быстрее слов.
Марина записала на листочке, хотя и так запомнила. Потом открыла шкаф под мойкой и достала миску. Синяя, с отколотым краем. Вымыла её горячей водой, протёрла полотенцем и поставила на место, к холодильнику, чуть сдвинув вправо. Как стояла всегда.
Может, зря. Может, Геннадий не привезёт. Может, найдёт способ договориться с Тошкиным упрямством, как привык договариваться со всеми: нажимом, громким голосом, «ну будет тебе, ешь давай». И тогда миска останется стоять пустая, как все последние недели, и Марина снова уберёт её в шкаф, донышком вверх.
* * *
Звонок раздался в субботу, в семь утра. Дверной.
Марина открыла. На пороге стоял Геннадий в расстёгнутой куртке, с поводком в руке. Лицо серое, осунувшееся, будто за месяц постарел на пять лет. Под глазами залегли тени, и Марина заметила, что он не побрился. Раньше Геннадий не выходил из дома без бритья, считал это «распущенностью».
А у его ног сидел Тошка. Похудевший. Шерсть потускнела, потеряла тот медный отлив, который появлялся на солнце. Рёбра проступали под рыжим боком.
Одно ухо стояло. Второе висело.
Тошка увидел Марину и встал. Не бросился, не залаял, не завилял хвостом так, как он обычно встречал её после работы, вся задняя половина ходуном. Просто встал и пошёл к ней. Медленно, как ходят после долгой болезни, осторожно ставя лапы. Ткнулся носом в её колени, и Марина почувствовала, как мокрый нос проехал по ткани домашних брюк, оставляя влажный след.
Она присела на корточки. Тошка лизнул ей запястье. Как тогда, в день, когда его забирали.
Геннадий стоял в дверях, опустив руку с поводком. Карабин тихо звякнул о молнию куртки.
– Возьми его, – сказал Геннадий. Голос был ровный, пустой, как комната, из которой вынесли мебель.
– Я возьму.
– Корм в машине. Два мешка. Я занесу.
– Поставь в коридоре.
Он кивнул и ушёл к машине. Марина отстегнула поводок, и Тошка сам, без команды, без подсказки, прошёл по коридору на кухню и остановился у холодильника. Посмотрел на миску. Посмотрел на Марину.
Она налила воды. Тошка опустил морду, толкнул миску носом, сдвинув её чуть правее. И начал пить.
Марина слушала, как он лакает, и звук этот заполнял кухню плотнее, чем любой телевизор. Плотнее, чем голос Геннадия за двадцать три года.
В прихожей хлопнула дверь: Геннадий занёс мешки и ушёл, не прощаясь. На крючке у двери снова висел поводок. Марина не помнила, когда успела повесить. Но он был на месте.
Тошка допил воду и лёг у батареи, на своё старое место. Свернулся калачиком, положил нос на лапу. Рыжая шерсть пахла чужой квартирой, табачным дымом и чем-то кислым, прогорклым. Надо будет искупать. Но это потом. Сейчас не трогать.
Марина подошла к окну. Во дворе машина Геннадия уже выруливала к выезду. Он уехал, и двор стал обычным: лужи, дети, бабушка с таксой. Фиалка на подоконнике подставляла фиолетовые лепестки мартовскому солнцу.
Тошка спал у батареи. Дышал ровно, глубоко, впервые за месяц не прислушиваясь к двери. Марина погладила его по голове. Пёс не открыл глаз, но ухо дрогнуло и повернулось к её руке.
И Марина подумала, что семь утра, пожалуй, не такое уж плохое время, чтобы начать день.
Спасибо, друзья, за то, что читаете, за лайки и комментарии!
Присоединяйтесь к нам в Макс https://max.ru/kotofenya
Еще интересные публикации: