— Дашунь, ты только не кричи.
Даша поставила сковородку на плиту и медленно повернулась. Сергей стоял в дверях кухни, держался за косяк, как будто его уже шатало.
— Серёж. Я ещё ничего не сказала. А ты уже "не кричи".
— Ну вот и не начинай.
Он прошёл, сел за стол, отодвинул хлебницу. Достал телефон. Положил обратно.
— Мама звонила.
— Так.
— Они приедут. На Новый год.
Даша вытерла руки о полотенце. Полотенце было новогоднее, с оленями — она его в прошлом году у "Магнита" купила, по акции.
— Кто "они"?
— Ну… мама. Тётя Люба с дядей Колей. И Оксанка с Алиской.
— Сколько человек?
— Пять.
— Пять, Серёж?
— Дашунь.
— У нас три комнаты. Одна — детская. Одна — наша. Одна — зал с диваном. Куда ты пять человек дел?
Сергей почесал затылок. Глаз не поднимал.
— Ну, мама с тётей Любой на нашем диване в зале. Дядя Коля… ну, на полу можно. Матрас надувной. А Оксанку с Алиской — в детскую, к Тёме.
— В детскую. К Тёме.
— Ну ребёнок к ребёнку.
— Артёму семь. Алиске три. Они друг друга в первый раз увидят.
— Так и познакомятся.
Даша села напротив. Сковородка зашипела — лук подгорал. Она встала, выключила газ. Снова села.
— Когда они приедут?
— Завтра. К обеду.
— Завтра — это тридцатое, Серёж.
— Угу.
— А уедут когда?
— Ну… после праздников. Третьего, четвёртого. Мама сказала — как получится.
— "Как получится."
— Дашунь, ну это же мама.
Даша посмотрела на холодильник. На холодильнике висел магнит с морем — Геленджик, они ездили туда позапрошлым летом, втроём. Артём тогда обгорел и капризничал.
— Серёж. Я с работы пришла полчаса назад. Я завтра ещё на работу. У меня тридцать первого только полдня. Я планировала спокойно стол накрыть. Втроём. Как мы всегда.
— Ну поможем.
— Кто "поможем"?
— Мама накроет. Она любит.
— Она любит на моей кухне.
Сергей наконец поднял глаза.
— Даш. Не начинай, а? Ну праздник же. Раз в год.
— Серёж, твоя мама была у нас в октябре. Неделю жила. Помнишь, как она мне сказала, что я борщ "не так" варю?
— Да ладно тебе.
— И как она перевесила шторы в зале, пока я на работе была?
— Ну она хотела как лучше.
— Угу.
Даша встала, открыла холодильник. Там лежал кусок сёмги — она брала на тридцать первое, на бутерброды. Оливье собиралась завтра ставить. Селёдку под шубой — с утра.
— Серёж. На пять лишних ртов у меня еды нет.
— Так купим.
— На какие?
— Я подкину.
— Сколько?
— Ну, тысячи три.
Даша закрыла холодильник.
— Три тысячи. На пять человек. На четыре дня.
— Ну мама свою еду везёт. Холодец сварила.
— Холодец, Серёж. Это праздничное блюдо. Это не "еда на четыре дня".
В коридоре зашлёпали тапки. Зашёл Артём — в пижаме с динозаврами, в руке пластиковый тираннозавр.
— Мам. А Рекс пить хочет.
— Сейчас, зайчик. Налью.
— А он хочет из своей миски.
— Сейчас, сейчас.
Даша налила в маленькую розетку воды, поставила на пол. Артём присел, поднёс динозавра.
— Тём, иди в комнату, мы тут с папой разговариваем.
— А о чём?
— О Новом годе.
— А мы ёлку когда нарядим?
— Завтра, солнышко. Утром.
Артём ушёл, шлёпая тапками. Даша снова повернулась к мужу.
— Серёж. Я не успею. Понимаешь? Не успею.
— Дашунь. Мама уже билеты взяла.
— Когда?
— Вчера.
— Вчера.
— Ну.
Даша посмотрела на него долгим взглядом. Сергей опять уткнулся в телефон.
— Значит, "не кричи" — это потому что ты три дня молчал.
— Я хотел сказать.
— Серёж. Ты их пригласил или мама напросилась?
— Какая разница.
— Большая.
Он молчал. За окном кто-то во дворе запустил петарду — рано, на два дня раньше срока. Бабахнуло глухо.
— Мама сама сказала. Что приедет. С Любой. А Оксанке некуда — она с Витькой разругалась.
— С каким Витькой?
— Муж её.
— Так. Подожди. Оксана от мужа ушла?
— Ну… вроде того.
— И едет с ребёнком. К нам. На Новый год.
— Дашунь.
— И ты молчал.
— Я не знал, как сказать.
Даша села. Долго смотрела на свои руки. Под ногтем была мука — лепила вчера пельмени с Артёмом.
— Хорошо, Серёж. Хорошо.
— Не злишься?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Он выдохнул. Встал, поцеловал её в макушку, ушёл в зал — там телевизор работал, какая-то ёлочная передача.
Даша сидела на кухне ещё минут десять. Потом встала, вытащила сёмгу, переложила в морозилку. Завернула поплотнее.
На всякий случай.
Тридцатого они приехали в час дня. Даша как раз вернулась с работы — отпросилась пораньше, чтобы хоть полы помыть.
Звонок в дверь — длинный, наглый. Не нажали — вдавили.
— Дашуня! Открывай, мы тут с поезда, замёрзли как собаки!
Свекровь стояла на пороге первой. В шубе из искусственного меха, в шапке с помпоном, в руках — две сумки и пакет с надписью "Пятёрочка". За ней — тётя Люба, поменьше ростом, поплотнее, с такими же щеками. Дядя Коля волок чемодан и сумку-тележку. Оксана с Алиской на руках стояла последней — заплаканная, в куртке нараспашку.
— Здравствуйте, Валентина Петровна.
— Ну что ты как чужая. Мама я тебе, мама. Сергей где?
— На работе ещё.
— Как на работе? Я ему вчера сказала — встречай.
— У него смена до трёх.
Свекровь прошла, не разуваясь, в коридор. Огляделась.
— Господи, у вас тут всё по-старому. Шторы те же висят.
— Те же.
— Я ж тебе говорила в октябре — поменяй. На "Авито" хорошие, недорого.
— Помню.
Тётя Люба обняла Дашу — крепко, душно, пахнуло вокзалом и лимоном.
— Дашунь, мы тебе подарочек привезли. Скатёрку. Праздничную.
— Спасибо, тёть Люб.
Дядя Коля молча кивнул, прошёл мимо с чемоданом. Поставил его посреди коридора. Сел на банкетку, начал расшнуровывать ботинки. Один шнурок порвал.
— Ой, мать, я тут шнурок…
— Коль, не на улице.
Оксана наконец вошла. Посадила Алиску на пол. Девочка тут же заревела.
— Оксан, чего ты её так держала, неудобно же.
— Тёть Валя, она в поезде не спала. Всю ночь скакала.
— Ну ничего, у Даши тут уложишь. Тёма у тебя в комнате один?
— Один.
— Вот и хорошо. Двух кроватей нет?
— Одна. Кровать-чердак.
— Ну Алиска снизу. Оксана на полу. Матрасик постелешь.
Даша молчала. В голове крутилось одно — куда сложить сёмгу, чтоб не нашли.
— Дашуня, ты чего стоишь как столб. Чайник ставь.
— Сейчас.
Она пошла на кухню. Свекровь — за ней. Открыла холодильник без спроса. Заглянула.
— Это что у тебя?
— Салат. На завтра.
— Какой?
— Оливье. Я вчера сделала. Чтобы настоялся.
— Оливье с колбасой?
— С курицей.
— Ой, Даш, ну с колбасой же вкуснее. Я завтра свой поставлю. Этот в сторонку убери, мы под бутерброды съедим.
Свекровь взяла миску с оливье. Вытащила. Поставила на стол.
— Я завтра поставлю свой. А этот вы доедите как закуску. Ничего страшного.
— Валентина Петровна.
— Ну что ты. Я ж как лучше.
Даша посмотрела на миску. Полтора килограмма салата. Она вчера до полуночи резала.
— Я его готовила на праздничный стол.
— Так на праздничный мой и поставим. У меня рецепт от свекрови, царствие ей небесное, такого ты не пробовала.
— У меня свой рецепт.
— Ну будет два. Места хватит.
Свекровь засмеялась, похлопала Дашу по плечу и вышла. В коридоре Алиска опять заревела — дядя Коля наступил на её игрушку.
Даша осталась одна. Стояла у стола. Смотрела на оливье.
Открыла холодильник. Места уже не было — свекровь успела засунуть туда свои банки с холодцом, селёдку какую-то в пакете, бутылку шампанского.
Сёмга лежала в морозилке. Даша её туда переложила вчера вечером.
И слава богу.
Сергей приехал в полчетвёртого. Зашёл — и сразу попал в объятия матери.
— Серёженька! Сыночек!
— Мам, привет.
— Похудел.
— Да ладно.
— Похудел, я вижу. Даша тебя не кормит, что ли?
— Мам.
— Шучу, шучу.
Даша на кухне резала свёклу для шубы. Услышала — рука дрогнула, ножом по пальцу. Кровь выступила сразу.
— Тьфу.
Сунула под воду. Достала из шкафчика лейкопластырь. Намотала.
— Мам, а ты что делаешь?
Это Артём — пришёл из своей комнаты. С Рексом в руке.
— Шубу делаю, Тёмочка.
— А почему шубу, она же не одежда.
— Это салат так называется. Селёдка под шубой.
— А почему?
— Потому что сверху овощи, как шуба на селёдке.
— Странно.
— Странно, да.
Артём посмотрел в коридор. Там были чужие голоса — много, громко.
— Мам. А это кто?
— Это бабушка Валя. И тётя Люба. И дядя Коля. И Оксана с Алисой.
— А зачем они?
— На Новый год приехали.
— Все?
— Все.
— А они у нас жить будут?
— Несколько дней.
Артём подумал.
— А Рекс куда?
— В смысле, Тём?
— Ну я с Рексом сплю. А там девочка маленькая. Она его обслюнявит.
— Не обслюнявит, я прослежу.
— Мам.
— Что, заинька.
— А мы ёлку когда нарядим?
Даша посмотрела в угол кухни. Ёлка стояла там, в коробке. Искусственная, метр восемьдесят. Они её всегда тридцатого вечером ставили — традиция.
— Сегодня. Обещаю.
— А игрушки?
— И игрушки.
Артём кивнул, ушёл. На пороге обернулся.
— Мам.
— Да.
— А бабушка надолго?
— Не знаю, сыночек.
Он постоял ещё. Ушёл.
Вечером ёлку наряжали впятером — Артём, Даша, свекровь, тётя Люба и Алиска. Алиска брала игрушки, била их об пол. Две разбились — синий шар и стеклянная сосулька.
— Алиска, нельзя.
— Оксан, ну она же маленькая. Что ты с неё хочешь.
— Тёть Валь, она ж бьёт.
— Ну купите новые.
Артём молча держал в руках красного петуха — игрушку, которую ему ещё прабабушка подарила. Стоял, прижимал к груди.
— Тём, на ёлку повесь.
— Мам, а вдруг она его тоже разобьёт.
— Не разобьёт.
— А ты сама на верхнюю ветку повесь. Чтоб не достала.
Даша повесила петуха повыше.
Свекровь развалилась на диване, командовала:
— Дашунь, гирлянду левее. Нет, ещё. Ну вот. Да у тебя её мало! Где звезда?
— Нет звезды.
— Как нет?
— Никогда не было. У нас бант.
— Какой бант?
— Красный. Артём в садике сделал, в позапрошлом году.
— Ну это не звезда.
— Это бант.
Тётя Люба захихикала. Свекровь покосилась на неё, но смолчала.
В девять вечера Даша пошла мыться. Душ у них был совмещённый с ванной, дверь — старая, тонкая, как картон. Из коридора было слышно всё. И в коридор было слышно всё.
Даша уже собиралась включить воду — услышала голоса. Свекровь и Оксана. У холодильника, видимо. Шептались, но Валентина Петровна шептать не умела.
— Ксюш, ты главное не торопись. Поживёшь тут до лета, успокоишься, с Витькой решите.
— Тёть Валь, а Даша?
— А что Даша. Куда она денется. Серёжа — мой сын. Это и его квартира. Имеет право.
— Она ругаться будет.
— Поругается и перестанет. Главное — мы её перед фактом поставим, после праздников. Скажем: всё, Ксюш у вас живёт. Алиска в садик в Воронеже пойдёт. Чего ей в Лисках сидеть.
— А Сергей?
— Сергей скажет что я скажу.
Тихий смех. Звякнул холодильник.
— Тёть Валь, спасибо вам.
— Свои же люди.
Даша стояла в ванной. Рука на кране. Воду она так и не включила.
Так и стояла.
Минут пять.
Ночью она не спала. Сергей сначала ворочался, потом захрапел — глубоко, с присвистом. Из зала тоже доносился храп — дядя Коля. Из детской — детский плач, потом голос Оксаны, потом снова плач.
Даша лежала на спине. Смотрела в потолок. Там — пятно от протечки, ещё с весны, соседи сверху затопили. Они тогда ругались с соседями, акт составляли, деньги выбивали.
Сейчас это пятно ей казалось как карта какой-то страны. Незнакомой.
Она встала. Тихо. Прошла на кухню. Включила маленькую лампу над плитой.
Налила воды. Села.
Открыла телефон.
Танька, подруга, была онлайн — она всегда полночи не спала, работала менеджером в каком-то интернет-магазине, заказы обрабатывала.
"Тань, не спишь?"
"Не сплю. Чего?"
"Мне нужен совет."
"Слушаю."
Даша начала печатать. Долго. Стирала, переписывала.
Написала всё — про родню, про разговор у холодильника, про "поживёт до лета".
Танька ответила через минуту.
"Дашка. Это не родня. Это захват."
"Знаю."
"Ты ему скажешь?"
"Не знаю."
"А чего тут думать."
"Тань. Он мать не сдаст. Он скажет — Дашунь, ну на пару месяцев, ну Оксанка же бедненькая."
"А ты что?"
"А я не хочу. У меня семья. Сын. Я с работы прихожу — а у меня в квартире табор."
"Так и скажи."
"Они уедут. И через месяц вернутся. С Оксанкой и баулами."
Танька замолчала. Минуты две.
"Даш. Тебе нужно жёстко. Не на словах. На деле."
"Это как."
"Дождись, чтоб они проговорились при Сергее. И при тебе. Чтоб он услышал. Своими ушами. А ты — отрежь сразу. Чемоданы, дверь, до свидания."
"А Сергей?"
"А Сергей выберет. Или с тобой. Или с мамой и Оксанкой. И ты узнаешь, за кого ты замужем."
Даша смотрела на экран. Тёмная кухня. Где-то на этаже хлопнула дверь — кто-то поздно пришёл.
"Тань. А если он выберет маму?"
"Тогда ты хотя бы будешь знать."
Даша допила воду.
"Спасибо, Тань."
"Не за что. Держись. И сёмгу спрячь подальше."
"Уже."
Утром тридцать первого она встала в шесть. На цыпочках прошла на кухню. Свекровь уже сидела там — в халате, с чашкой кофе.
— Ой, не спится?
— Нет.
— И мне. Старость, Дашунь.
— Угу.
— Ты яичницу будешь?
— Спасибо, я не голодна.
— А я Серёженьке пожарю.
— Он спит ещё.
— Проснётся — горячая будет.
Даша оделась. Сказала, что в магазин. Свекровь оживилась.
— Купи майонеза побольше. И горошка пару банок. И курицы — я тоже оливье поставлю.
— Хорошо.
— И селёдку.
— У вас же своя есть.
— Эта мелкая. Купи нормальную.
— Хорошо.
— И мандаринов килограмм пять. Алиска любит.
— Хорошо.
— Запиши, забудешь.
— Запомню.
Даша вышла из квартиры. На лестничной клетке — холодно, лампочка моргает. Спустилась пешком, лифт ждать не стала.
На улице — минус восемнадцать. Снег скрипел. Дворник чистил тротуар, поздоровался.
— С наступающим, Дарья Михайловна.
— И вас, Михалыч.
— Ну как, готовитесь?
— Готовимся.
— Гости у вас, я смотрю. Маршрутка вчера приезжала, целая компания.
— Гости.
— Это хорошо. Праздник же.
— Хорошо.
Даша села в маршрутку до "Магнита". В маршрутке — два человека, водитель и старушка. Тихо. Радио бормотало про скидки.
Достала телефон. Позвонила Таньке.
— Тань.
— Чего так рано?
— Я еду в магазин. Свекровь список выкатила.
— И ты поедешь?
— Поеду.
— Зачем?
— Тань. Я приняла решение.
— Так.
— Я сегодня купаю их в радушии. Стол, салаты, всё как положено. Чтоб они расслабились окончательно. А вечером, за столом, когда они начнут — а они начнут, я их знаю — я их отправлю.
— Куда?
— Домой.
— В Новый год?
— Тань. Они приехали тридцатого. Уедут первого. Праздник встретят. Всё по-честному.
— Дашка, ты железная.
— Я просто устала.
— А Сергей?
— Сергей пусть выбирает. Я ему ультиматум не ставлю. Я ставлю границу. Он сам решит, по какую он сторону.
— Слушай, а если они откажутся уезжать?
— Не откажутся. Я знаю свекровь. При прямом отказе она сдуется. Она сильна, пока я молчу.
Танька помолчала.
— Даш. Ты только не сорвись.
— Не сорвусь.
— И не плачь.
— Не буду.
— Я тебе вечером напишу.
— Хорошо.
Даша зашла в "Магнит". Народу — толпа, очередь от касс до овощного. Она шла с тележкой, кидала в неё всё подряд — горошек, майонез, курицу, мандарины, селёдку, шампанское ещё одну бутылку, конфеты.
У касс встретила Свету — коллегу с работы. Та с мужем, оба нагруженные.
— Дашка! С наступающим!
— И тебя, Свет.
— Чего такая бледная?
— Не спала.
— Гости?
— Гости.
— Свекровь?
— Угу.
— Я свою в этом году вообще к себе не пустила. Сказала — Игорь, или мама, или я. Поехали к ней в деревню, на три дня. И всё. И никаких баулов.
— А Игорь чего?
— А что Игорь. Поехал.
Света засмеялась. Муж её улыбнулся, кивнул Даше.
— Даш, ты держись. Знаешь, что я тебе скажу.
— Что.
— Свекрови как тараканы. Дашь слабину — заведутся. Один раз пересилишь — больше не сунутся.
— Свет.
— Что.
— Я сегодня их выгоню.
Света замерла. Потом серьёзно посмотрела.
— В смысле — выгоню.
— Скажу — собирайтесь.
— Дашунь.
— Свет. Они хотят, чтоб у меня Оксана с ребёнком до лета жила.
— Кто сказал?
— Свекровь. Я слышала.
Света поставила корзину на пол.
— Дашка. Делай.
— Сделаю.
— И не жалей.
— Не буду.
— И Серёге не подмазывайся. Он у тебя… ну ты сама знаешь.
— Знаю.
Они обнялись прямо у касс. Кассирша посмотрела с интересом, ничего не сказала.
Даша вернулась домой к одиннадцати. С двумя пакетами в каждой руке. Поднялась пешком — лифт опять не работал.
В квартире — крик. Алиска плакала. Тётя Люба кричала на дядю Колю, чтоб не курил на балконе. Дядя Коля огрызался. Свекровь командовала из кухни.
Даша молча разулась, прошла на кухню. Свекровь стояла у плиты — варила картошку.
— Купила всё?
— Купила.
— Покажи чек.
— Что?
— Чек покажи. Сколько вышло.
Даша достала чек. Свекровь надела очки, посчитала.
— Две тысячи восемьсот. Ого. Дорого у вас.
— Как везде.
— Серёжа сейчас тебе отдаст.
— Ладно.
Сергей зашёл в кухню. Глаза опухшие.
— Дашунь, привет. Ты в магазин ездила?
— Ездила.
— Молодец.
— Угу.
— Чего такая?
— Какая.
— Ну… не такая.
— Серёж. Я ночью не спала. У нас в детской ребёнок плакал.
— Алиска. Она с дороги.
— Угу.
Свекровь обернулась.
— Дашунь, ты не злись на девочку. Ребёнок маленький. Привыкнет.
— К чему?
— К новому месту.
— А долго привыкать-то?
Свекровь чуть запнулась. Покосилась на Сергея.
— Ну сколько-то.
Сергей не понял. Кивнул, сел за стол, потянулся за хлебом.
Даша вышла из кухни.
К двум часам она поставила оливье — свой, с курицей. Свекровь поставила свой — с колбасой. Они стояли в холодильнике рядом, две одинаковые миски, накрытые плёнкой.
Тётя Люба нарезала холодец. Оксана резала лук, плакала.
— Ох, у тебя лук злой какой.
— Какой есть.
— Дашунь, ты лук в морозилку положи на двадцать минут — потом не плачется.
— Спасибо, тёть Люб. Я знаю.
— А чего ж не сделала?
— Не успела.
Артём играл в зале с Алиской — она наконец-то перестала плакать, увидев Рекса.
— А кто это?
— Это Рекс. Он тираннозавр.
— А он кушать может?
— Может. Только не настоящее.
— А что настоящее?
— Ничего настоящее. Он же пластмассовый.
— А.
Алиска протянула руку, схватила Рекса за хвост.
— Дай.
— Не дам. Это мой.
— Дай!
— Не дам!
Оксана крикнула из кухни:
— Артём! Дай ребёнку!
Артём посмотрел на маму. Даша из коридора видела. Молча подошла.
— Тём, не давай.
Артём прижал Рекса к груди.
— Не дам.
Оксана высунулась из кухни.
— Даш, ну он же жадничает. Алиска маленькая.
— Это его игрушка. Любимая. Он с ней спит.
— Ну на десять минут.
— Нет.
— Даш.
— Я сказала — нет.
Свекровь высунулась тоже.
— Дашунь, что ты как маленькая. Из-за игрушки.
— Из-за игрушки.
— Артём, не жадничай. А то Дед Мороз тебе ничего не принесёт.
Артём посмотрел на бабушку. Подбородок задрожал.
Даша присела к нему, обняла.
— Тём. Дед Мороз всё знает. Он знает, что ты хороший мальчик. И что Рекс — твой.
Артём кивнул. Уткнулся ей в плечо.
Свекровь хмыкнула, ушла на кухню.
В шесть вечера накрывали на стол. Раздвинули стол в зале — он у Даши был старый, советский, с такими ножками — выкручиваются и удлиняется. Поставили все стулья, плюс два с кухни.
Селёдка под шубой. Оливье — два. Холодец — два, свой и тёти Любин. Бутерброды с сёмгой — Даша всё-таки сделала, утром, пока никого не было на кухне. Мандарины горкой. Шампанское. Водка — дядя Коля привёз.
Артём в нарядной рубашке. Алиска в платье с блёстками. Оксана в спортивных штанах и кофте.
Свекровь — в платье. Тётя Люба — в платье. Дядя Коля — в рубашке.
Сергей — в свитере, который Даша ему на прошлый год подарила.
Даша — в синем платье. Купила на распродаже в ноябре, ещё не носила.
Сели в семь. Открыли шампанское. Сергей произнёс тост:
— Ну. С наступающим. Чтоб все были здоровы. И чтоб у нас всё было хорошо.
— И чтоб семья вместе! — добавила свекровь.
— И чтоб семья вместе, — повторил Сергей.
Чокнулись.
Ели. Свекровь хвалила свой оливье. Тётя Люба нахваливала свой холодец. Дядя Коля молчал, ел. Оксана кормила Алиску с ложечки.
Часа через полтора — Сергей и дядя Коля выпили уже прилично — пошли разговоры по-серьёзному.
Тётя Люба, раскрасневшаяся, повернулась к Даше:
— Дашунь, а у вас квартирка-то хорошая. Просторная.
— Нормальная.
— Три комнаты. Шик.
— Обычная панелька, тёть Люб.
— Да ну. У нас в Лисках о такой только мечтают.
— Ну…
— Вам грех жаловаться. На двоих с Серёжей такая квартира — это же простор.
— Нас трое, тёть Люб. С Артёмом.
— Ну на троих. Всё равно. Тут ещё человек пять помещается.
Даша медленно отложила вилку.
Свекровь засуетилась:
— Любка, ну ты чего болтаешь. Не за столом.
— А чего я. Я по-доброму.
Оксана опустила глаза. Алиска уронила ложку.
Дядя Коля закусил холодцом, кивнул:
— А что, Валь. Ты ж сама говорила. Оксанке тут хорошо будет. Садик через дорогу, на работу устроится…
— Коля.
— А чего "Коля". Я ж правду.
Тётя Люба пнула его под столом — Даша видела.
Сергей поднял глаза. Медленно. Перевёл с матери на тётю. На Оксану. На Дашу.
— Это о чём?
Тишина.
— Мам?
— Серёженька, ничего. Тётя Люба выпила.
— Я не пила почти.
— Люб.
— Что Люб. Ты сама вчера в поезде говорила — поживёт Оксанка у Серёжи, обвыкнется, Алиску в садик…
— Люба!
Свекровь хлопнула ладонью по столу. Бокал с шампанским покачнулся.
Сергей смотрел на мать.
— Мам. Что значит — поживёт у Серёжи.
— Сынок. Не сейчас.
— Сейчас, мам.
— Серёж. Оксанке некуда. С Витькой плохо. Я подумала — у вас три комнаты, Алиска с Артёмом подружится, мы поможем. Что в этом плохого.
— Сколько поживёт.
— Ну… пока на ноги встанет.
— Это сколько, мам.
— Полгода. До лета. Может, до осени.
Сергей молчал. Опустил вилку.
— А со мной кто будет советоваться.
— Серёженька, ну это же родня. О чём советоваться.
— С женой, мам.
— Ой, да ладно. Жена-то поймёт.
Даша встала.
В комнате — тишина. Даже Алиска замолчала, смотрела большими глазами.
Даша обвела взглядом стол. Свекровь — с открытым ртом. Тётя Люба — красная, опустила глаза. Дядя Коля — застыл с вилкой. Оксана — белая. Сергей — растерянный.
Артём — сидел напротив, держал в одной руке мандарин, в другой — Рекса. Смотрел на маму. Серьёзно.
Даша заговорила. Тихо. Ровно.
— Валентина Петровна. Я вас слышала вчера. В коридоре. Когда вы с Оксаной шептались у холодильника.
Свекровь замерла.
— Что ты слышала.
— Всё. От и до. Как Оксана у нас поживёт до лета. Как Алиску в садик в Воронеже. Как меня "перед фактом" поставите.
— Дашунь, ты не так поняла.
— Я так поняла, Валентина Петровна.
— Это разговоры были…
— Это были планы. Без меня. На моей кухне. Про мою квартиру.
— Это квартира Серёжина тоже.
— Нет, Валентина Петровна. Это наша квартира. Моя и Серёжина. Купленная в ипотеку, которую я плачу пополам. И в которой я хозяйка.
Свекровь побагровела.
— Ты мне будешь объяснять, что моё, а что не моё.
— Буду.
— Серёжа!
Сергей молчал.
— Сергей! Скажи ей!
— Что сказать, мам.
— Что мы родня! Что Оксанке надо помочь! Что нельзя так с матерью!
Сергей смотрел в тарелку. Молчал.
Даша посмотрела на него. Долго.
— Серёж. Я тебе сейчас одно скажу. Один раз.
Он поднял глаза.
— Я тебе не запрещаю помогать матери. И сестре её. И племяннице. Это твоя родня. Ты можешь возить им деньги. Можешь ездить к ним в Лиски. Можешь забирать Оксану и устраивать у себя на работе.
Он кивнул.
— Но они не будут жить в моей квартире. Ни полгода. Ни месяц. Ни неделю после праздников.
Свекровь дёрнулась.
— Это и его квартира!
— Это и его. Поэтому он тоже сейчас выбирает. Или со мной — и тогда они уезжают завтра. Или с вами — и тогда уезжаю я. С Артёмом. К моей маме в Семилуки.
Сергей побледнел.
— Дашунь, ты чего…
— Я не пугаю, Серёж. Я говорю как будет.
— Дашунь, ну стол же. Праздник.
— Праздник был. До тех пор, пока твоя тётя не сказала, что у нас тут "ещё человек пять помещается".
Тётя Люба заплакала.
— Я ж не со зла, Дашунь.
— Я знаю, тёть Люб. Вы со своей правды.
Свекровь встала.
— Я тебе этого не прощу.
— Я и не прошу прощения, Валентина Петровна.
Свекровь обернулась к сыну.
— Сергей. Если ты сейчас за неё — ты мне не сын.
Сергей сидел. Смотрел в тарелку. На руках Артёма Рекс. Артём не шевелился.
Сергей поднял глаза. На мать. На жену. На сына.
— Мам.
— Что.
— Не надо так.
— Что значит "не надо так".
— Не надо ставить ультиматумов.
— Это она ставит!
— Мам. Ты пришла ко мне в дом. Ты собралась поселить у меня Оксанку без моего ведома. И ты говоришь — Даша не так поняла?
— Сынок!
— Мам.
Сергей встал. Подошёл к Даше. Стал рядом.
Даша на него не смотрела. Смотрела на свекровь.
И сказала. Чётко. Спокойно. Громко.
— Пакуйте чемоданы со всей роднёй, чтоб духу вашего не было.
Тишина.
Свекровь беззвучно открывала и закрывала рот. Тётя Люба всхлипывала в платочек. Дядя Коля смотрел в холодец. Оксана прижала к себе Алиску.
— Дашунь, — прошептала свекровь, — ты что говоришь.
— То, что слышали.
— В Новый год…
— До Нового года ещё четыре часа. На последний поезд успеете. В Лиски в полночь приедете. Дома и встретите.
— Дашунь…
— Валентина Петровна. Я вас не выгоняю на улицу. Я отправляю вас домой. У вас есть дом. В Лисках. У тёти Любы — в Лисках. У дяди Коли — в Лисках. У Оксаны — в Лисках. У вас всех есть, куда ехать.
— У Оксаны с мужем плохо.
— Это её и мужа дело. Не моё.
— Бессердечная.
— Может быть.
Сергей тронул мать за плечо.
— Мам. Собирайтесь. Я вас отвезу на вокзал.
— Серёжа!
— Мам.
— Ты выбираешь её?
— Я выбираю свою семью, мам. Жену и сына. Это моя семья.
— А я кто?
— Ты — моя мама. И ты всегда будешь моей мамой. Но ты — у себя дома, в Лисках. А я — в своём доме, в Воронеже. Так правильно.
Свекровь зашаталась. Тётя Люба её подхватила.
— Валь, ну пойдём собираться.
— Люб, ты слышала, что они нам говорят.
— Слышала, Валь. Пойдём.
Свекровь встала. Прошла мимо Даши, не глядя. На пороге обернулась.
— Я больше к вам никогда не приеду.
— Хорошо, Валентина Петровна.
— Никогда.
— Поняла.
Свекровь ушла. За ней — тётя Люба, потом дядя Коля. Оксана подняла Алиску.
— Даша.
— Что, Оксан.
— Прости.
— Иди, Оксан. Собирайся.
Оксана кивнула. Ушла.
В комнате остались Даша, Сергей и Артём. Часы на стене показывали без четверти девять. По телевизору шёл какой-то новогодний концерт — приглушённо, никто не выключил.
Сергей сел на стул. Опустил голову.
— Дашунь.
— Что, Серёж.
— Я не знал, что она так задумала.
— Знаю.
— Прости меня.
— За что.
— Что притащил их всех.
— Серёж. Ты их пригласил из жалости. Я знаю. Но в следующий раз — спроси меня. До того, как мама билеты купит.
— Не будет следующего раза.
— Будет, Серёж. Будет. Просто мы по-другому будем.
Он кивнул. Взял её руку. Сжал.
Артём слез со стула. Подошёл. Протянул маме мандарин.
— Мам.
— Что, заинька.
— А они правда уедут?
— Уедут, Тём.
— Все?
— Все.
— И Алиска?
— И Алиска.
— А Рекс?
— Рекс с тобой.
Артём улыбнулся. Уткнулся маме в колени.
— Мам.
— Что.
— А Дед Мороз приедет?
— Приедет, обязательно.
— А подарок принесёт?
— Принесёт.
— Хорошо.
Через два часа Сергей повёз их на вокзал. Все четверо, с чемоданами, баулами и сумкой-тележкой. Свекровь не разговаривала. Тётя Люба тихо плакала. Дядя Коля молчал. Оксана держала Алиску.
Билеты Сергей купил из своей зарплаты — на сайте, прямо с телефона, в такси.
Даша осталась дома с Артёмом. Они доели оливье — её, с курицей. Свекровин стоял в холодильнике нетронутый. Артём попросил мандарин. Потом ещё один. Потом ещё.
В полночь они с Сергеем — он успел вернуться к одиннадцати — и Артёмом сидели на кухне. Пили шампанское (Артёму — сок). Слушали бой курантов. Загадывали желания.
Даша загадала только одно — чтоб больше так не было.
Первого января она проспала до десяти. Сергей встал раньше, сварил кашу. Артём смотрел мультики в зале — впервые за три дня один, без Алиски.
В двенадцать пришло сообщение от свекрови.
"Доехали."
Даша прочитала. Не ответила.
Передала Сергею. Он прочитал. Написал:
"Хорошо, мам. С Новым годом."
Ответа не было.
Днём Сергей уехал в гараж — что-то там с машиной. Даша осталась с Артёмом.
— Мам.
— Что, Тём.
— А ёлка же грустная.
— Почему грустная.
— Мы её плохо нарядили. Алиска шары разбила. И гирлянда косо.
— А давай переделаем.
— Давай!
Они сняли все игрушки. Даша достала из кладовки коробку — там лежали ещё игрушки, старые, которые не вешали. Маленькие шарики, фигурки, серебряный дождик.
Артём перевешивал петуха — теперь не на верхнюю ветку, а на среднюю, на видное место.
— Чтоб все видели.
— Чтоб все видели.
Поправили гирлянду. Бант — красный, из садика — Артём приколол к макушке сам, на табуретке стоял.
— Мам. А красиво.
— Красиво.
Вечером они сели на кухне. Чай с мандаринами. На подоконнике — Рекс, обмотанный гирляндой, как будто и он наряжен на Новый год. Артём так придумал.
За окном падал снег — крупный, лохматый.
— Мам.
— Что, заинька.
— А бабушка к нам приедет ещё?
— Когда-нибудь, наверное.
— А они снова все приедут?
— Нет.
— А Дед Мороз мне принёс динозавра. Нового. Брахиозавра. Знаешь, какой?
— С длинной шеей.
— Ага. Ему имя надо.
— А ты как назовёшь?
Артём подумал. Откусил мандарин.
— Назову Гость.
— Почему?
— Потому что он у нас в гостях. Пока маленький. Вырастет — уедет в свой лес.
Даша засмеялась. Тихо. Первый раз за три дня.
— Хорошее имя, Тём.
— Я знаю.
Они допили чай. Артём ушёл к себе — расставлять динозавров. Даша помыла две чашки. Поставила на сушилку.
Открыла холодильник. Там стоял свекровин оливье, нетронутый, под плёнкой. Даша достала миску, выкинула содержимое в мусорный пакет, миску помыла.
Закрыла холодильник.
В квартире было тихо.
Очень тихо.
Хорошо.