Звонок в дверь раздался в четверг, без пятнадцати семь вечера. Вера вытирала руки о фартук, на плите кипел бульон, и пар оседал на оконном стекле мелкими каплями.
Она открыла, не спрашивая. Думала, соседка за солью.
На пороге стояла Галина Петровна. В бежевом пальто, которое Вера помнила ещё с их свадьбы, в цветастом платке, завязанном на шее узлом. У ног стоял клетчатый чемодан. Тот самый, с продавленным углом и оторванным колёсиком.
- Верочка, не стой столбом. Холодно в подъезде.
Вера отступила. Не потому что хотела пустить, а потому что ноги сами сделали шаг назад. Галина Петровна вошла, потянула за собой чемодан, и он проскрежетал по плитке коридора.
- Тапочки где? А, вижу.
Она сама нашла тапочки на полке, сняла ботинки, аккуратно поставила их у стены носками к двери. Как ставят, когда не собираются уходить.
Вера закрыла дверь. Бульон на кухне булькал. Из детской доносился мультик про собаку, которая спасала котят. Обычный четверг, если не считать чемодана в прихожей.
Костя пришёл в восемь. Вера услышала, как он снимает куртку, как вешает на крючок, который скрипит. Потом тишина. Он увидел ботинки матери.
- Мам?
- На кухне, сынок.
Он прошёл мимо Веры, которая сидела в спальне на краю кровати и держала телефон двумя руками. Не звонила никому. Просто держала.
- Мам, ты чего приехала?
- Переехала.
Вера слышала это через стену. Голос Галины Петровны звучал ровно, как будто она сообщала прогноз погоды. Завтра дождь. Я остаюсь насовсем.
- В каком смысле переехала?
- В прямом. Квартиру сдала. Жильцы въехали сегодня утром. Молодая пара, приличные. Платят тридцать пять. Деньги пойдут на Мишеньку, на его учёбу потом.
Мишеньке было четыре года. До учёбы оставалось как минимум двенадцать лет. Вера сжала телефон так, что побелели костяшки.
Костя молчал. Вера считала секунды. Досчитала до одиннадцати.
- Мам, а ты не могла позвонить?
- Звонила. Ты не взял. И вчера не взял. И позавчера.
Опять тишина. Вера посмотрела на экран телефона. Восемь пропущенных от «Мама К.» за последние три дня. Она видела их в списке вызовов мужа, когда он оставлял телефон на зарядке. Но не сказала ему. Не её дело.
А может, надо было сказать.
Ужинали вчетвером. Миша сидел на своём стульчике и размазывал картошку по тарелке. Галина Петровна ела медленно, аккуратно, промокая губы салфеткой после каждого второго куска. Эта привычка всегда раздражала Веру. Не сильно. Но достаточно, чтобы замечать каждый раз.
- Бульон хороший, Верочка. Но лаврушки многовато.
- Спасибо.
- Я не ругаю. Просто говорю.
Костя жевал и смотрел в тарелку. Вера знала это его выражение лица: брови чуть сведены, челюсть двигается размеренно, глаза не поднимаются. Он так делал, когда не хотел выбирать сторону.
- Мам, а где ты собираешься спать?
- В Мишиной. Раскладушку я привезла.
Вера чуть не подавилась.
- В Мишиной? Там семь квадратов.
- Мне хватит. Я немного места занимаю.
Галина Петровна весила килограммов пятьдесят пять при росте сто шестьдесят два. Это была правда. Она занимала мало места. Но присутствие её заполняло любую комнату целиком, от пола до потолка, от стены до стены.
Миша потянулся к бабушке и положил ей на колени кусок хлеба. Мокрый, размятый.
- Бабуля, на.
- Спасибо, Мишенька. Вот кто меня здесь любит.
Вера встала из-за стола. Собрала тарелки. Включила воду. Горячая вода долго не шла, и она стояла, держа руки под холодной струёй, пока пальцы не заныли.
Ночью они лежали в темноте. Костя на спине, Вера на боку, лицом к стене. Между ними было сантиметров тридцать. Обычное расстояние. Но сейчас оно казалось шире.
- Она не может здесь жить, Костя.
- Я знаю.
- И что?
- Не знаю.
Он повернулся, и кровать скрипнула. Вера почувствовала его дыхание на затылке, тёплое, с запахом зубной пасты.
- У неё давление скачет. Она мне в прошлом месяце говорила, что головокружения стали чаще. Я не придал значения.
- Ты не придал значения.
- Вер.
- Что?
- Не начинай.
Она не начала. Она замолчала, натянула одеяло до подбородка и стала слушать, как за стеной Галина Петровна ворочается на раскладушке. Раскладушка скрипела тонко, жалобно. Как котёнок.
Миша спал. Он засыпал мгновенно и спал крепко. Это от Кости. Вера завидовала им обоим.
Утро начала Галина Петровна. В шесть пятнадцать Вера проснулась от запаха жареного лука. Это был неправильный запах для шести утра. Это был запах интервенции.
Она вышла на кухню. Свекровь стояла у плиты в розовом фартуке, которого Вера раньше не видела. Фартук был новый, с ценником, который болтался на ниточке у бедра.
- Доброе утро, Верочка. Я оладьи делаю. Мишенька любит оладьи?
- Он любит кашу.
- Кашу? Какую?
- Овсяную. С бананом.
- Бог мой. Овсянку с бананом. Ребёнку нужны оладьи. На кефире, с маслом. Я Костю так кормила.
Вера хотела сказать, что Костя в тридцать восемь лет весит девяносто два килограмма при росте сто семьдесят шесть и врач говорит про холестерин. Но не сказала. Открыла холодильник, достала молоко, закрыла холодильник.
- Я заварю чай.
- Уже заварила. В заварнике. Не в пакетиках, а нормально.
Заварник стоял на столе. Вера узнала его. Это был заварник Галины Петровны, белый с синими цветами, привезённый в том самом чемодане. Он уже стоял на столе как свой. Как будто всегда тут был.
Что-то сдвинулось внутри. Не в груди. Глубже. Там, где живёт то, что не получается назвать словами, но что заставляет стиснуть зубы и улыбнуться.
- Спасибо, Галина Петровна.
- Мам.
- Что?
- Зови меня мам. Сколько можно.
Семь лет. Семь лет Вера звала её по имени-отчеству. И каждый раз свекровь поправляла. И каждый раз Вера кивала и не меняла ничего.
На работе Вера сидела за компьютером и не могла сосредоточиться. Перед глазами стоял заварник с синими цветами. Лена из бухгалтерии принесла кофе и поставила на край стола.
- Ты какая-то не такая сегодня.
- Свекровь переехала к нам.
- В гости?
- Насовсем.
- Ох.
Лена села на край стула. У неё были длинные пальцы, и она всегда вертела в них ручку, когда слушала. Сейчас ручка крутилась быстро.
- Моя свекровь год жила у нас. Знаешь, чем закончилось?
- Разводом?
- Нет. Я полюбила борщ. Раньше ненавидела, а теперь без него не могу. Она меня научила такой борщ варить, что муж плачет.
- Это утешение?
- Это правда жизни. Либо ты её принимаешь, либо она тебя ломает. Третьего нет.
Вера отпила кофе. Он был слишком горький. Она добавила сахар, размешала и подумала, что дома уже стоит заварник. С нормальным чаем. Заваренным не в пакетике.
И что с ней не так, если чужой заварник на её кухне вызывает такое.
Вечером Вера забрала Мишу из сада. Он шёл, держал её за руку и рассказывал про червяка, которого нашёл на площадке.
- Мам, а червяк живёт в земле?
- Да.
- А ему там не страшно?
- Нет. Это его дом.
- А бабуля теперь живёт у нас?
- Да.
- А ей не страшно?
Вера остановилась. Миша смотрел на неё снизу вверх. Серые глаза, как у Кости. Курносый нос, как у неё. Пуговица на куртке висела на одной нитке.
- Нет, Миш. Ей не страшно.
Она соврала. Или не соврала. Она не знала.
Дома пахло пирогами. Это был запах, которого в их квартире не было никогда. Вера пекла редко, а когда пекла, получалось криво. Она это знала и не расстраивалась. Пироги не входили в список вещей, за которые она себя ценила.
Галина Петровна стояла в коридоре и помогала Мише снять ботинки. Миша хохотал, потому что бабушка щекотала ему пятку через носок.
- Бабуля, не надо!
- Надо, надо. Пятки проверяем. Чистые? Годится.
Вера повесила куртку. Прошла на кухню. На столе стоял пирог. Круглый, золотистый, с дырочками сверху, через которые поднимался пар. Рядом стоял тот самый заварник.
И ещё тарелка. Для Веры. С салфеткой, положенной треугольником.
Она села. Не потому что хотела есть. Потому что ноги вдруг стали тяжёлыми, и нужно было сесть.
Костя пришёл поздно. Вера слышала, как он долго стоит в прихожей. Потом разговор, тихий, в кухне.
- Мам, я нашёл квартиры. Однушки. Рядом с нами есть за двадцать восемь. Нормальная, с ремонтом.
- Не надо.
- Мам.
- Костя. Я сдала свою квартиру. Деньги идут на внука. Мне шестьдесят три года, у меня давление сто пятьдесят на девяносто каждое утро, и я не хочу умереть одна в пустой квартире. Всё.
Тишина. Вера стояла за дверью спальни и слушала. Она не подслушивала. Она просто стояла и не уходила.
- Ты могла поговорить с нами.
- Я звонила. Ты не брал трубку. Три дня.
- Я был на объекте.
- Ты всегда на объекте. Или на совещании. Или в машине. Костя, я звонила тебе в ноябре, когда упала в ванной. Ты перезвонил через два дня. Через два дня, Костя.
Вера прижала ладонь к дверному косяку. Дерево было гладкое, прохладное. Она провела пальцами по трещине в краске. Маленькая трещина, но если поддеть ногтем, отколется целый кусок.
Костя молчал долго. Вера считала. Дошла до двадцати.
- Ты упала?
- Поскользнулась. Ушибла бедро. Два дня не могла нормально ходить. Соседка Тамара приходила, приносила еду.
- Почему ты мне не сказала?
- Я сказала. Ты сказал: «Мам, осторожнее». И положил трубку.
Вера отошла от двери. Легла на кровать. Потолок был белый, с маленьким пятном в углу. Они заметили это пятно в первый месяц после переезда и так и не закрасили. Три года.
Она лежала и думала не о свекрови. Она думала о своей матери. О том, как мать живёт одна в Саратове, в двухкомнатной квартире на пятом этаже без лифта. Как она каждый раз по телефону говорит: «У меня всё хорошо, доча. Не волнуйся». И как Вера каждый раз верит. Потому что так проще.
В субботу Вера проснулась в семь. Галина Петровна уже была на кухне. Чайник кипел. Заварник стоял на месте.
- Галина Петровна.
- Да?
- Я хочу поговорить.
Свекровь повернулась от плиты. Лицо спокойное, морщины вокруг глаз глубокие, но не от старости, а от привычки щуриться. Она всегда щурилась, когда смотрела внимательно. Как будто пыталась прочитать то, что написано мелким шрифтом.
- Говори.
Вера села за стол. Положила руки на столешницу. Пальцы сами нашли край клеёнки.
- Мне трудно. Я не привыкла жить с кем-то, кроме Кости и Миши. Мне нужно пространство. Я прихожу с работы уставшая, и мне нужно полчаса тишины. Мне не нравится, когда кто-то переставляет вещи на кухне. И мне не нравится, когда лаврушку считают за меня.
Галина Петровна слушала. Ручка у неё в руках не вертелась, потому что она не держала ручку. Она держала полотенце, и пальцы медленно мяли край.
- Я не хочу, чтобы вы уходили.
Свекровь моргнула. Один раз, медленно.
- Повтори.
- Я не хочу, чтобы вы уходили. Но я хочу, чтобы мы договорились. Про кухню. Про утро. Про то, как мы тут все вместе уместимся.
- Ты серьёзно?
- Серьёзнее некуда.
Галина Петровна положила полотенце на стол. Расправила его. Потом сложила вчетверо. Потом развернула и снова сложила.
- Я не хотела вот так. Без спроса.
- Я знаю.
- Мне страшно было, Вера. Мне шестьдесят три, и я боюсь. Не темноты и не болезней. Боюсь, что Костя забудет позвонить. Что я буду сидеть одна и ждать, когда кто-нибудь вспомнит. Что Мишенька вырастет и не будет знать, кто я.
Голос не дрогнул. Руки дрогнули. Полотенце упало на пол, и Галина Петровна не стала его поднимать.
Вера встала, обошла стол, подняла полотенце. Положила на спинку стула.
- Кухня до девяти утра ваша. После девяти моя. Заварник может стоять. Оладьи по воскресеньям. В будни каша.
- Овсянка с бананом?
- Овсянка с бананом.
- Бог мой.
- Привыкнете.
Галина Петровна посмотрела на неё. Долго. Потом кивнула.
- Лаврушку буду молчать.
- Договорились.
Костя проснулся в десять. Вышел на кухню, помятый, в растянутой футболке. На столе стояли оладьи, каша и заварник с синими цветами. Миша сидел на коленях у бабушки и рисовал червяка на салфетке.
- Это что?
- Это суббота, Костя. Садись.
Он сел. Посмотрел на мать, потом на Веру. Вера намазывала масло на хлеб и не поднимала глаз.
- Вы что, подружились?
- Мы договорились, сказала Галина Петровна и промокнула губы салфеткой.
Костя взял оладью. Откусил. Прожевал.
- Мам, а борщ будет?
- Будет. По средам.
- По средам?
- У нас расписание, Костя. Вера составила.
Он посмотрел на жену. Вера чуть подняла бровь. Одну, левую. Это было выражение, которое Костя знал хорошо. Оно означало: не лезь.
- Ладно, сказал он и потянулся за второй оладьей.
Первая неделя была как ходить по канату над пропастью в темноте. Галина Петровна привыкала не трогать Верины кастрюли. Вера привыкала к звуку чужого кашля за стеной в шесть утра. Миша привыкать не пришлось: он обожал бабушку с первого дня и таскал ей игрушки, книжки и куски яблока.
В понедельник Галина Петровна переставила специи. Вера пришла с работы, открыла шкаф и не нашла перец.
- Я его на верхнюю полку убрала. Так удобнее.
- Мне неудобнее. Мой рост сто шестьдесят пять, и я не достаю до верхней полки.
- Ох.
Перец вернулся на среднюю полку. Галина Петровна поджала губы, но ничего не сказала.
Во вторник Вера случайно включила стиральную машину, когда внутри лежала шерстяная кофта свекрови. Кофта села на два размера.
- Верочка.
- Я куплю новую.
- Она из Иванова. Девяносто третий год.
- Я куплю две новых.
- Не надо две. Одну. И лучше бордовую.
В среду Галина Петровна сварила борщ. Вера пришла, увидела кастрюлю и остановилась в дверях. Запах стоял густой, мясной, с чесноком и укропом. Запах чужого дома, ставшего частью её дома.
Она взяла ложку, попробовала.
- Как?
- Лаврушки многовато.
Галина Петровна рассмеялась. Коротко, хрипло. Она редко смеялась, и каждый раз это было неожиданно, как гром в январе.
- Привыкнешь, Верочка.
- Привыкну.
Через две недели Вера заметила, что стала спать лучше. Не потому что тише. Наоборот, шума стало больше: раскладушка скрипела, Галина Петровна вставала рано, чайник включался, когда за окном ещё темно. Но внутри что-то улеглось. Как будто тревога, которая жила под рёбрами последние годы, нашла себе место и перестала метаться.
Она позвонила маме. Впервые за месяц не в воскресенье, а просто так. Во вторник. В обед.
- Мам, как давление?
- Нормальное, доча. Сто тридцать.
- Ты таблетки пьёшь?
- Пью, пью.
- Мам.
- Ну забываю иногда.
- Я пришлю тебе напоминания. На телефон. Каждый день.
- Ой, не надо, я разберусь.
- Мам. Я пришлю.
Тишина. Потом тихое:
- Ладно.
Вера положила трубку и долго сидела. Кофе остыл. За окном офиса шёл дождь, и капли стекали по стеклу кривыми дорожками, пересекаясь и расходясь.
Она думала о том, что Галина Петровна упала в ванной в ноябре. Что лежала на холодном кафеле и не могла встать. Что вызвала не скорую и не сына, а соседку Тамару. Потому что Тамара точно придёт. А Костя точно перезвонит. Через два дня.
И о том, что её мать тоже живёт одна. И тоже говорит, что всё хорошо.
В субботу вечером Вера сидела на кухне и проверяла Мишины рисунки из сада. Червяк на каждом листе. Красный, зелёный, синий. Червяк в земле, червяк в траве, червяк на облаке.
Галина Петровна зашла, налила себе воды, села напротив.
- Верочка.
- Да.
- Спасибо.
Вера подняла глаза. Свекровь сидела прямо, как всегда. Руки на столе, пальцы переплетены. Но нижняя губа чуть дрожала.
- За что?
- За то, что не выгнала.
- Я думала об этом.
- Знаю.
- И решила не выгонять.
- Знаю.
Они помолчали. За стеной Миша пел песню про паровоз. Костя пытался его уложить и проигрывал третий раунд подряд.
- Галина Петровна.
- Ну?
- Можно я буду звать вас мам?
Свекровь моргнула. Отвернулась к окну. За окном фонарь освещал двор, мокрые качели и лавочку, на которой никто не сидел.
- Можно.
Голос был хриплый. Совсем тихий.
Вера вернулась к рисункам. Червяк на последнем листе был нарисован внутри дома. С окнами и трубой. И подписан кривыми буквами: «черВЯк доМа».
Она аккуратно положила рисунок на холодильник, прижала магнитом.
Ночью Костя лежал рядом и молчал. Вера знала, что он не спит. По дыханию: когда спит, оно ровное и чуть со свистом. А когда не спит, задерживает на секунду перед выдохом.
- Кость.
- М?
- Позвони завтра маме.
- Я же с ней живу.
- Моей маме. В Саратов.
- Зачем?
- Спроси, как давление. И скажи, что мы приедем на майские.
- Мы приедем?
- Мы приедем.
Он повернулся. В темноте она не видела его лица, но чувствовала, что он смотрит.
- Вер.
- Что?
- Ты как? Нормально?
- Нормально.
Он притянул её к себе. Рука тёплая, тяжёлая. Она уткнулась лбом в его плечо и закрыла глаза.
За стеной Галина Петровна перестала ворочаться. Раскладушка замолчала. И стало тихо. По-настоящему тихо. Не так, как бывает в пустой квартире, когда тишина давит. А так, как бывает, когда в каждой комнате кто-то есть и все наконец уснули.
В воскресенье Вера встала первой. Без будильника, в шесть сорок. Прошла на кухню босиком. Пол был холодный, и пальцы ног поджались.
Она включила чайник. Достала заварник с синими цветами. Насыпала заварку. Три ложки, как делала Галина Петровна. Залила кипятком, накрыла полотенцем.
Потом достала миску. Кефир. Яйцо. Муку.
Когда Галина Петровна вышла в семь, на столе стояли оладьи. Кривые, разного размера, одна подгоревшая с краю.
Свекровь остановилась в дверях. Посмотрела на стол. На заварник. На Веру, которая стояла у плиты в фартуке и вытирала руки о полотенце.
- Верочка.
- Кефира мало было. Поэтому тесто жидковатое.
- Ничего.
Галина Петровна села за стол. Взяла оладью. Откусила. Прожевала медленно.
- Сода?
- Забыла.
- Без соды плотные получаются.
- Я знаю.
- В следующий раз добавь пол-ложки. И кефир чтобы комнатной температуры был.
- Хорошо.
- И не переворачивай рано. Жди, пока пузырьки сверху не появятся.
- Хорошо.
Они сидели друг напротив друга и ели кривые оладьи без соды. Чай был крепкий, горьковатый. За окном кричала ворона. Миша спал. Костя спал. Весь дом ещё спал, а они уже были на кухне, и между ними стоял заварник с синими цветами.
В марте Вера купила раскладной диван в Мишину комнату. Раскладушку убрали на антресоль. Галина Петровна погладила диван рукой, провела пальцами по обивке.
- Жёсткий?
- Ортопедический. Для спины полезно.
- Буржуйство.
- Вам нравится?
- Нравится.
Она села, покачалась. Пружины не скрипнули.
- Не скрипит.
- Нет.
- Мишенька будет с дивана падать?
- Там бортик.
Галина Петровна легла. Вытянулась. Ноги в шерстяных носках, руки вдоль тела. Глаза закрыты.
- Верочка.
- Да?
- Сколько он стоил?
- Не важно.
- Я верну.
- Не надо.
- Я верну, Вера.
- Это подарок.
Пауза. Длинная, как зимний вечер.
- Мне давно не дарили.
- Привыкайте.
Вера вышла и закрыла дверь. Прижалась спиной к стене. Выдохнула. Потолок в коридоре был белый, с тем самым пятном в углу. Надо бы закрасить.
Она вернулась на кухню. Открыла шкаф. Перец стоял на средней полке. Лаврушка в стеклянной банке рядом. Заварник на столе, накрытый полотенцем.
Всё было на своих местах.
В апреле Костя вернулся с работы и принёс тюльпаны. Жёлтые, семь штук. Поставил в вазу на стол.
- Это кому? – спросила Галина Петровна.
- Всем.
- Всем нельзя. Тюльпаны одни, а нас трое.
Вера посмотрела на цветы. Потом на мужа. Потом на свекровь.
- Нас четверо, поправила она.
Миша влез на стул и потянулся к тюльпанам.
- Мам, а почему они жёлтые?
- Потому что весна.
- А зимой какие?
- Зимой тюльпанов нет.
- А у бабули есть, сказал Миша. Она мне показывала. На картинке. Зимние тюльпаны.
Вера посмотрела на свекровь. Галина Петровна чуть улыбнулась. Одной стороной рта.
- Это были крокусы, Мишенька.
- Нет. Тюльпаны.
- Крокусы.
- Тюльпаны!
Костя рассмеялся. Громко, от живота. Так он смеялся редко, и когда смеялся, лицо становилось молодым, почти мальчишеским, и Вера вспоминала, за что когда-то его полюбила.
Тюльпаны простояли десять дней. Лепестки подсохли по краям, стали тонкими, почти прозрачными. Вера не выбрасывала. Что-то в этой постепенности казалось ей правильным.
В мае они поехали в Саратов. Все четверо. Мишино автокресло в середине, Галина Петровна слева, Вера справа. Костя за рулём. Восемьсот километров.
На четвёртом часу Миша заснул. Галина Петровна тоже задремала, уронив голову на грудь. Вера смотрела в окно. Поля, заправки, опоры электропередач. Россия, плоская и бесконечная.
- Кость.
- М?
- Спасибо.
- За что?
- За то, что не взял трубку.
Он посмотрел на неё в зеркало. Брови поднялись.
- Шутишь?
- Нет. Если бы ты взял трубку, она бы не приехала. И мы бы не узнали, что она упала. И я бы не позвонила маме. И мы бы не ехали сейчас.
Он промолчал. Вера видела, как его пальцы сжались на руле и расслабились.
- Я мудак, Вер.
- Немного.
- Я исправлюсь.
- Я знаю.
Она не знала. Но хотела верить.
Мать Веры встретила их на пороге. Маленькая, в вязаном жилете поверх халата, с причёской, которую делала утром и которая уже рассыпалась. Пятый этаж без лифта. Она поднималась каждый день. Дважды в день.
- Доча!
- Мам.
Они обнялись. Мать пахла валерьянкой и яблочным вареньем. Этот запах Вера помнила с детства, и он ударил так сильно, что она на секунду прижала ладонь к глазам.
- Ты чего?
- Ничего. Устала с дороги.
Галина Петровна и мать Веры стояли в коридоре и смотрели друг на друга. Две женщины. Одной шестьдесят три, другой шестьдесят восемь. Одна в бежевом пальто, другая в вязаном жилете. Между ними стоял Костя с Мишей на руках и чувствовал себя единственным мужчиной в мире, полном женщин, которые знают друг о друге больше, чем он о себе.
- Здравствуйте, я Галина, сказала свекровь.
- Нина, сказала мать Веры. Чай будете?
- Буду. У меня заварник есть.
- У меня тоже.
Они прошли на кухню. Костя поставил Мишу на пол. Миша побежал к окну.
- Мам, а тут высоко?
- Высоко.
- А червяки есть?
- Есть, Мишенька. Везде есть.
Вера стояла в прихожей чужой квартиры, которая когда-то была её домом. На вешалке висели её старые куртки, которые мать не выбросила. На полке стояли её книги. И пахло валерьянкой, и вареньем, и чаем, который заваривали где-то рядом.
Два заварника стояли на столе. Один с синими цветами, другой с красными маками. Между ними тарелка с печеньем.
Вера зашла на кухню и села. Ей налили чай, не спрашивая. Крепкий, горьковатый, заваренный не в пакетике.
Миша рисовал червяка. Теперь червяк жил не в доме, а в поезде.
На обратной дороге Вера молчала долго. Смотрела в окно. Поля, опоры, заправки. Всё то же самое, но в другую сторону.
Галина Петровна не спала. Сидела прямо, смотрела перед собой.
- Верочка.
- Да, мам?
Первый раз вслух. Просто так, без усилия. Как будто это слово всегда было готово, и нужно было только перестать его держать.
Свекровь повернула голову. Посмотрела на неё. Морщины у глаз стали глубже, потому что она щурилась. Как всегда, когда читала мелкий шрифт.
- Нина хорошая. Мать твоя.
- Я знаю.
- Одна живёт.
- Я знаю.
- Пятый этаж.
- Я знаю, мам.
Пауза. Миша спал. Костя вёл машину. Фонари мелькали через равные промежутки.
- Подумай, Верочка.
- Я думаю.
- Хорошо.
Она отвернулась к окну. Вера тоже.
Впереди была дорога. Восемьсот километров. Потом квартира, в которой стоит заварник с синими цветами и пахнет оладьями по воскресеньям. Потом всё остальное.
Миша пошевелился во сне и пробормотал:
- Червяк дома.
Вера улыбнулась. Никто не видел. И не надо было.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: