Июль 1980 года. Москва стоит в очереди. Не за хлебом, не за колбасой — за возможностью проститься.
На два коротких некролога в газетах. На горсть официальных слов. На похороны человека, которого официально словно не существовало.
Пришло 110 тысяч человек.
Это не опечатка и не преувеличение. Сто десять тысяч. В стране, где о нём нельзя было печатать книг, где концерты запрещали, где пластинки не выпускали, — люди стояли в жаре, часами, чтобы просто пройти мимо гроба.
Но вот что интересно. Пока он был жив — в театральных кругах его почти ненавидели.
Это не случайность. Это закономерность. И она говорит нам кое-что важное — не о Высоцком, а о цене одиночества, которую платит человек, отказывающийся быть удобным.
Был момент, когда всё могло сложиться иначе.
Молодой Высоцкий, только окончивший Школу-студию МХАТ, тянулся к людям. Его друг детства Игорь Коханский вспоминал, как они собирались в квартире режиссёра Льва Кочаряна: Тарковский, Шукшин, Стриженов, иногда бывали люди совсем другого круга. Выпивали, спорили, мечтали вслух.
«Мы жили у Лёвы Кочаряна коммуной. Я всё время привозил для них свои песни и им первым показывал. Мы говорили о будущем. Это было самое запоминающееся время моей жизни», — говорил Высоцкий.
Владимир спал в ванне, подложив под щёку дощечку. Кочарян подливал горячей воды. Вместо одеяла.
Это был человек, которому было хорошо среди людей.
Но потом что-то изломалось.
Первые трещины появились не в личной жизни — они появились в газетах. В 1968 году в советской прессе развернулась полноценная кампания против его творчества. «Грязные и пошлые песенки» — так называли его тексты официальные издания. Вплоть до 1981 года не вышло ни одной книги с его стихами.
Фильмы снимали с проката. Концерты запрещали. Ставку «Росконцерта» не давали.
Не отставали и коллеги. Композитор Соловьёв-Седой публично заявил, что песни Высоцкого унылы и скучны. Кабалевский призывал «разобраться» с бардом, называя его музыку низкопробной продукцией.
Но народ слушал. Стихи переписывали в тетрадки. Плёнки на бобинах передавали из рук в руки. Любовь к нему росла снизу, в обход всех официальных каналов — и именно поэтому она была настоящей.
Официальная ненависть сделала его культовым.
А потом к ненависти добавилась зависть. И это оказалось тяжелее.
1979 год. Театр на Таганке празднует своё пятнадцатилетие. Творческий вечер для коллектива. На экране — фрагменты постановок, актёры аплодируют друг другу. Радость, тепло, профессиональное братство.
Когда показали спектакли с Высоцким — в зале воцарилось молчание.
Не злобное. Не шумное. Просто — тишина. Глухая, выразительная, безжалостная.
Он потом спрашивал: «За что меня так ненавидят?»
Вопрос риторический — и нет. Потому что ответ существует, просто он неудобен. Его ненавидели за то, что он не умел быть незаметным. За то, что его невозможно было игнорировать. За то, что каждый раз, когда он выходил на сцену, рядом с ним всё остальное казалось меньше.
Высоцкий платил за этот дар сполна.
Зрелый Высоцкий стал одиночкой. Не по несчастью — по выбору. Он не пускал к себе никого. «Я не люблю, когда мне лезут в душу, тем более — когда в неё плюют», — говорил он. У него было, может быть, пять по-настоящему близких людей. И Марина Влади.
Он был жёстким. Говорил то, что думал. Приспособленцев не терпел. Про некоторых коллег по советскому кино мог сказать публично: «Эта с..ка — как пуговица: куда пришьют, там и болтается».
На похороны своего друга Льва Кочаряна он не пришёл. И в больницу не пришёл — попрощаться. Сказал, что не может видеть больного Кочаряна.
Жестокость? Возможно. Или — невозможность. Некоторые люди настолько сильно чувствуют чужую боль, что не могут к ней приближаться. Это тоже форма уязвимости, только выглядит как холодность.
Именно этих немногих близких и держался он в самые страшные минуты.
В 1969 году в Москве у него пошла кровь горлом. Сердце почти остановилось. Врачи скорой помощи, по свидетельствам очевидцев, опустили руки.
Марина Влади не опустила.
Она бросалась на стены, грозила, умоляла. Она превратилась в разъярённую кошку, которая не отдаст своего. Высоцкого отвезли в больницу.
Она спасла его в первый раз.
В 1979-м случился второй сердечный приступ. Его спас друг и врач Анатолий Федотов. В июле 1980-го — третий инфаркт. Высоцкий ползал по квартире. Сердце, по словам очевидцев, словно рвалось изнутри.
Федотов сделал укол. Высоцкий заснул.
И не проснулся. Ему было сорок два года.
Марина Влади узнала ночью. Позже она написала об этом в своей книге «Владимир, или Прерванный полёт»: «В четыре часа утра я просыпаюсь в поту, зажигаю свет, сажусь на кровати. На подушке — красный след, я раздавила комара. Я не отрываясь смотрю, меня заколдовало это пятно. И когда звонит телефон, я знаю, что услышу не твой голос».
«Владимир умер».
Советские власти разрешили только два некролога. В двух газетах. Никакого официального прощания. Никакого государственного траура. Человека словно не было.
Но Москва всё равно пришла.
Сто десять тысяч человек. Было роздано десять тысяч фотографий. Театры развесили траурные портреты. И вдруг оказалось, что у Высоцкого была масса «близких друзей» — режиссёры, актёры, коллеги, каждый из которых спешил вспомнить, как носил его гитару, как учил и учился, как подставлял плечо.
Вот и вся история про одиночество.
Пока человек живёт — его можно замолчать, зажать, не дать ставки, запретить концерт. Пока он живёт, можно молчать в зале, когда показывают его лучшие роли.
Но когда его не стало — оказалось, что молчать уже невозможно.
Народная любовь — это не та, которую объявляют с трибун. Это та, которая стоит часами в июльскую жару, чтобы пройти мимо гроба человека, которого официально не существовало.
Высоцкий не искал этой любви. Он просто не умел быть другим.
И именно поэтому она никуда не делась.