Есть картины, которые не вешают в галереях. Не потому что плохие — а потому что неудобные. Слишком живые, слишком честные, слишком точные для эпохи, которая предпочитала парадные портреты.
Давид Давидович Штеренберг был именно таким художником.
Он появился на свет в декабре 1931 года в московской семье, где сама атмосфера дышала искусством. Отец — Давид Петрович Штеренберг, один из главных художников советского авангарда, человек, объездивший пол-Европы и живший в Париже рядом с Пикассо, Модильяни и Леже. Мать — Мария Степановна Гранавцева, тоже художница, приехавшая из далёкого сибирского Черемхово и ставшая частью московской творческой среды.
Ребёнок рос в мастерской. Запах скипидара, холсты, разговоры про Матисса и форму — это был его обычный воздух.
Но вот парадокс: судьба отца должна была открыть любые двери. А оказалось — почти закрыла их.
Давид Петрович Штеренберг-старший был не просто художником. После революции 1917 года Луначарский лично назначил его руководить всем советским изобразительным искусством — он возглавил Отдел ИЗО Наркомпроса. Под его началом учились Александр Дейнека, Юрий Пименов, Александр Лабас — художники, имена которых потом вошли во все учебники. Он знал Маяковского. Он выставлялся вместе с Шагалом.
А потом пришли 1930-е — и всё изменилось.
Соцреализм вытеснил авангард. Штеренберга-старшего начали обвинять в «формализме» — худшем грехе советского художника. Его работы перестали выставлять. Его имя стали обходить стороной. В 1948 году он ушёл, так и не дождавшись реабилитации.
Сыну было шестнадцать лет.
Расти в тени опального отца — это особый опыт. Не трагедия, но и не лёгкая прогулка. Давид Давидович поступил в Суриковский институт, окончил его в 1958-м и двадцать лет проработал в издательстве «Детская литература», иллюстрируя книги для старшего возраста.
Это был, если задуматься, идеальный способ существовать незаметно.
Но живопись — отдельно от иллюстраций, отдельно от службы — шла своим путём. И вот тут начинается самое интересное.
Работы Давида Давидовича — это визуальный удар. Не постепенное погружение, а именно удар. Он умел делать то, что не умеют многие академические живописцы: помещать зрителя внутрь события. Не перед картиной, а в картину.
Танк идёт прямо на тебя. Атакующая пехота — справа и слева, ты посередине. Самолёт разворачивается так, что чувствуешь вибрацию воздуха.
Это называют эффектом присутствия, и у Штеренберга-младшего он был отточен до совершенства.
Военная тема занимала его особое место. Он сам не воевал — был слишком мал. Но отображал Великую Отечественную и советско-японскую войну с такой точностью и внутренней правдой, что возникал вопрос: откуда это знание? Откуда эта нарочитая тишина в картинах с погибшими десантниками — тишина без пафоса, без героических поз?
Ответ, наверное, в том, что он рос среди людей, которые сами пережили переломные годы. Его отец вернулся из Парижа в революцию. Его мать приехала из Сибири в Москву, которая менялась каждые несколько лет. Война для их поколения была не сюжетом, а фактом жизни.
Мирные картины Штеренберга — другие. Там свет, скорость, молодость. Первые реактивные самолёты в небе, новые шоссе, морские лайнеры, многоэтажки на пустырях, курорты у тёплых морей. Советский Союз строил себя — и он это рисовал без иронии, без скрытой насмешки.
Это была честная фиксация эпохи.
Именно это сочетание — честность и мастерство — делает его живопись неудобной для быстрой классификации. Он не диссидент и не певец режима. Он наблюдатель с острым глазом и твёрдой рукой.
Его отец дружил с Пикассо в парижском «Улье» — знаменитом доме на улице Данциг, где ютились художники со всей Европы. Жил там же, в одном квартале с Модильяни, спорил с Леже о форме и цвете. Из этого Парижа вынес принцип: меньше слов, больше сущности. Лаконизм как высший класс.
Сын унаследовал именно это. Никакой лишней детали. Только то, что работает.
После советского периода Давид Давидович продолжал писать. Работы осели в частных собраниях — в России, Франции, Австрии, Японии, Дании. В музеях городов Каргополь и Тикси. Не в Третьяковке, не в Русском музее — там хранятся полотна его родителей.
Это тоже своего рода ирония судьбы.
Отец — в учебниках. Мать — в учебниках. Сын — в частных коллекциях, в провинциальных музеях, на скупых страницах каталогов галерей.
Но стоит увидеть его картины — и понимаешь: это не забытый художник. Это художник, которого ещё не открыли по-настоящему.
В январе 2014 года, на восемьдесят втором году жизни, Давид Давидович Штеренберг ушёл. Тихо, без некрологов в центральных изданиях. Так же, как жил — без громкой демонстрации себя.
Его отец умер в 1948-м — опальным, придавленным обвинениями в формализме. Прошло почти тридцать лет, прежде чем имя Давида Петровича начали возвращать в историю искусства. Теперь его работы изучают, его биографию цитируют, его учеников называют классиками.
Интересно, сколько времени понадобится для сына.
Некоторые художники приходят к зрителю сразу. Другие — с опозданием в полвека. История семьи Штеренбергов учит одному: опоздание не отменяет ценности. Просто делает её открытие ещё более острым.