«Обещали хэви-метал, и где же он?» — спросят неравнодушные подписчики.
Хеви-метал (иногда также хэви-метал; англицизм от англ. heavy metal; в переводе — «тяжёлый металл») — жанр рок-музыки, первое и изначальное направление метала. Обычно этим словом называют «классический» метал в том его виде, в котором он был создан в 1970-е годы такими группами, как Black Sabbath и Judas Priest.
Зачастую «хеви-метал» является гиперонимом и им обозначают весь метал. Раньше им обозначали и хард-рок (Deep Purple, Led Zeppelin, Uriah Heep, The Who) (по крайней мере, до 1983 года), а «хард-рок» и «хеви-метал» долгое время были синонимами. В современности, чтобы отделить классический жанр, носящий это название, от его производных, его иногда называют классическим (classic), традиционным (trad) или истинным (true) хеви-металом.
От хеви-метала в той или иной степени произошли все прочие виды метала. Классический хеви-метал пережил расцвет в 1980-е годы благодаря таким группам как Accept, Iron Maiden, Judas Priest, Manowar, Motörhead, Ozzy Osbourne, Van Halen, Venom и другим, после чего постепенно начал уступать в популярности новым жанрам. Однако и в XXI веке традиционный хеви продолжают исполнять многие группы, как старые, так и новые, нередко в смешении с близким ему пауэр-металом.
Словосочетание heavy metal (хеви-метал) первоначально применялось в английском языке для обозначения «артиллерийской канонады» или «тяжёлой артиллерии». В 1959 году в романе Уильяма Берроуза «Naked Lunch» оно впервые было связано с дисгармоничной музыкой в видениях главного героя. В 1969 году музыкальный критик Лестер Бэнгз словом хэви-метал охарактеризовал выступление группы Led Zeppelin, однако хэви-метал как отдельный жанр оформился гораздо позже. Также термин «Heavy metal» был применён к альбому «Kingdom Come» (1970) группы «Sir Lord Baltimore» критиком Майком Сандерсом.
В 1977 году появляется посвященный фантастике журнал Heavy Metal, а в 1981 году выходит мультфильм со схожим названием.
Музыкальные черты. Для хеви характерны: средний или ускоренный темп, энергичные риффы, центральная роль соло-гитариста, продолжительные и техничные гитарные соло. Вокал, как правило, высокий (тенор, фальцет) и экзальтированный.
Тематические черты. Тематика текстов разнообразна, но особенно часто встречаются песни о трагических страницах истории (Run to the Hills — геноцид индейцев), мистике (The Number of the Beast — Число зверя; Purgatory — Чистилище), энергичном стиле жизни, а также песни, восхваляющие сам хэви-метал; частые герои металлических песен — исторические воины (Crusader — Крестоносец), байкеры, металлисты. Нередки также песни на общественные и философские темы, песни про любовь.
Группы «Чёрный кофе», «Ария», «Легион», «Мастер» и «Чёрный Обелиск», стали дальнейшими первопроходцами стиля в нашей стране. Благодаря их популярности, особенно группы «Ария», хеви-метал стал самым распространённым метал-жанром России на десятилетия.
Итак, у нас снова ПРЕМЬЕРА!
Встречайте новую песню «Последняя жертва» в стиле «тяжёлого металла» на стихи Петра Якубовича, революционера-народовольца, писателя (поэта и переводчика), по выражению Михаила Ольминского «могиканина русского народничества».
Вкруг Африки знойной, по бурной равнине
Безбрежных тропических вод,
К далёкой стране восходящего солнца
Семья броненосцев плывёт.
Прекрасны и грозны стальные гиганты ―
Окрашены в цвет боевой
И жерлами сотен орудий зияют,
Готовые ринуться в бой.
Но странно-безмолвны они, как гробницы:
Ни кликов, ни песен живых;
Недвижнее статуй, угрюмые люди
Стоят у лафетов стальных:
Так узник стоит перед плахой кровавой…
«Погибель верна впереди,
И тот, кто послал нас на подвиг ужасный, ―
Без сердца в железной груди!
Мы ― жертвы… Мы гневным отмечены роком…
Но бьёт искупления час ―
И рушатся своды отжившего мира,
Опорой избравшего нас.
Заря золотая свободы родимой,
Не мы твой увидим восход,
Но если так нужно, ― возьми наши жизни…
Вперёд, на погибель! Вперёд!»
И вот зашумели восточные воды,
Седой буревестник кричит…
Привет тебе, грозное Жёлтое море!
Чу! выстрел далёкий гремит…
«Не флот ли Артура?.. Взгляни: «Петропавловск»,
«Полтава», «Победа», «Баян»…
То старый Макаров к нам едет навстречу,
Салют отдаёт «Ретвизан»…»
Безумная грёза!.. Уж гордо не грянет
Огонь из родных амбразур:
В развалинах дымных, кровавою раной
Зияет погибший Артур!
И путь туда русскому флагу заказан…
Смелее ж направо! Вперёд ―
К безвестным утёсам враждебной Цусимы,
В зловещий Корейский проход!
«Ты сжалишься, сжалишься, праведный боже,
И волю изменишь свою:
Пусть чудо, великое чудо свершится ―
Врага поразим мы в бою!»
.........................................................................
Свершилось!.. На дне ледяном океана
Стальные красавцы лежат,
И чуда морские, акулы и спруты,
На них в изумленьи глядят.
Разбиты, истерзаны, кровью залиты
Грот-мачты, лафеты, рули…
Ни стона, ни звука… В могильном покое,
Недвижимы, спят корабли…
Но бурею весть по отчизне далёкой
Промчится, темна и грозна, ―
И кличем могучим: «Довольно!» ответит
Одетая в траур страна.
Довольно! Довольно! Герои Цусимы,
Вы жертвой последней легли:
Рассвет уже близок… Она у порога ―
Свобода родимой земли!
Стихотворение посвящено переходу Второй Тихоокеанской эскадры российского военно-морского флота из Балтийского в Японское море и Цусимскому сражению, — одному из эпизодов Русско-японской войны 1904 — 1905 годов.
В апреле 1904 года начальнику Главного морского штаба Зиновию Рожественскому поручили подготовку и командование Второй тихоокеанской эскадрой, состоявшей из 7 броненосцев, 8 крейсеров, 9 миноносцев и ряда вспомогательных судов. В задачи эскадры входил переход из Балтики в Тихий океан, помощь осаждённому Порт-Артуру и сражение с японским флотом. 5 октября 1904 года Рожественский был произведён в вице-адмиралы и одновременно пожалован в генерал-адъютанты.
Рожественский с самого начала не верил в успех похода. Великий князь Александр Михайлович так описывает беседу с Рожественским и морским министром Фёдором Авеланом до начала похода:
«Рожественский… заявил, что готов немедленно отправиться в Порт-Артур и встретиться с японцами лицом к лицу. Его почти нельсоновская речь звучала комично в устах человека, которому была вверена почти вся власть над нашим флотом. Я напомнил ему, что Россия вправе ожидать от своих морских начальников чего-нибудь более существенного, чем готовности пойти ко дну.
— Что я могу сделать,— воскликнул он: — общественное мнение должно быть удовлетворено. Я знаю это. Я вполне отдаю себе отчет в том, что мы не имеем ни малейшего шанса победить в борьбе с японцами.
— Отчего вы не думали об этом раньше, когда высмеивали моряков микадо?
— Я не высмеивал,— упрямо возразил Рожественский: — Я готов на самую большую жертву. Это тот максимум, который можно ожидать от человека.
И этот человек с психологией самоубийцы собирался командовать нашим флотом!»
Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний, Глава XIV.
В октябре 1904 года Вторая тихоокеанская эскадра вышла в поход и 14 мая 1905 года подошла к Цусимскому проливу. За время похода, проходившего в условиях отсутствия надёжных баз снабжения, плохой выучки экипажей — не было потеряно ни одного корабля. После войны Рожественский писал: «Будь у меня хоть искра гражданского мужества, я должен был бы кричать на весь мир: берегите эти последние ресурсы флота! Не отсылайте их на истребление! Но у меня не оказалось нужной искры».
14 мая 1905 года японский флот атаковал эскадру Рожественского в Цусимском проливе. В ходе сражения был выведен из строя и потоплен флагманский корабль «Князь Суворов», сам вице-адмирал получил тяжёлое ранение в голову. Рожественский не сумел подготовить свою эскадру к сражению и не сумел командовать ею в бою: управление эскадрой было потеряно через 20 (по другим данным, через 37) минут после начала боя. К утру 15 мая Вторая тихоокеанская эскадра перестала существовать. Миноносец «Бедовый», на котором находился раненый Рожественский и другие раненые русские офицеры, был сдан японцам и позднее служил в Императорском японском флоте.
О Петре Якубовиче.
В сентябрьский день 1883 года, когда многотысячная толпа «отцов и детей», затопившая петербургские улицы, хоронила на Волковом кладбище И.С. Тургенева, по рукам ходила нелегальная листовка «Народной воли». Листовка отвергала попытки жрецов «чистого искусства» присоединить покойного к своему благостно безмятежному лику: «Умер Тургенев – они его привлекают в свои жирные объятия и его торопятся отделить ревнивой стеной от всякой злобы дня, от русской молодежи, от её идеалов, надежд и страданий, лицемерно преклоняясь перед ним, лицемерно захлёбываясь от восторга, они силятся доказать, что он был художник-поэт и ничего больше…»
Это написал 23-летний юноша Петр Якубович. По вдохновенности слога нетрудно догадаться, что автор поэт. Ему не суждено было стать поэтом великих стихов, но он стал поэтом мужественных поступков. Конечно, можно быть выдающимся революционером, но бездарным поэтом. Однако человеческая чистота, помноженная на вдохновение, – разумеется, при обязательной литературной образованности – может подсказать хотя бы несколько немалозначащих завещательных строк для потомков.
Так было с некоторыми не первой величины звёздами из пушкинской плеяды...
Петр Якубович, в отличие от царскосельских птенцов, был вне какой-либо плеяды, или вернее – был из плеяды мёртвых, к которой навсегда присоединил себя один из его предков, декабрист Александр Иванович Якубович, чьё имя и отчество потомок принял как свой подпольный псевдоним. Свободолюбие и достоинство Александра Якубовича были примером для дышавшего с детства воздухом семейной легенды Пети Якубовича, которому в зрелости было суждено носить такие же кандалы, как его предку.
Отец Петра когда-то сбежал из дома, чтобы послужить отечеству в армии, но тридцати шести лет вышел в отставку. Потом с быстро скисшими надеждами защищать справедливость недолго пробыл судьёй и, уже ничем более не очаровываясь, довлачил существование серенького чиновника до гроба. Скончался как раз в год выхода «тургеневской листовки» сына, стремившегося быть похожим не на своего отца, а на декабриста Якубовича. Мальчик не хотел выглядеть в глазах крестьян «баричем», потому навсегда запомнил, как свирепо сверканули ненавистью зрачки одного из них, приметивших у костра помещичьего сына: «А! и змеёныш барский тута?.. Ведь батьку-то его… мы сколько раз убить собирались… Сколько он зубов нам одних повыбивал!.. Ну, да придёт точка – и мы над ихним братом покуражимся. На Исаево красных петухов пустим, а гадёныша вот этого – и с мамой его вместе – головой об угол!..»
Может быть, у кого-то иного детское впечатление от этого страшноватого крестьянского монолога могло перейти в отвращение к любому бунту, к любой революции, но мальчик, воспитанный призраками декабристов, лишь убедился в справедливости возмездия, как Блок, хотя, видимо, сомнения в этом его и убили. Русские интеллигенты не могли и предположить, что возмездие обрушится не только на царскую корону, жандармские фуражки и лакированные цилиндры, но и на шляпы самой интеллигенции, прошляпившей разгром своих иллюзий, на треухи крестьян, у которых продотряды будут отнимать последнее семенное зерно, на промасленные кепки рабочих, которые окажутся под пятой одного из самых безжалостных собственников – государства.
Андрею Желябову нравилось стихотворение Якубовича, начинавшееся так: «Ах, без жизни проносится жизнь вся моя!.. Увлекаемый мутною тиною, Я борюсь день и ночь, сам себе – и судья, И тюрьма, и палач с гильотиною», а затем рисующее страшную картину земли, заваленной трупами погибших, упрекающих того, кто ещё жив: «Песни скорбные громко умеешь ты петь, Но страшна тебе смерть благородная!» Может быть, именно такие стихи и толкнули Желябова на гибель – давайте говорить, наконец, без обманчивой романтики жертвенности! – мало того, что бессмысленную, так ещё и ставшую приглашением к смерти для многих отважных, но опасно заблуждавшихся юношей.
Однако Якубович не принадлежал к людям, сознательно заманивавшим других на гибель и расчётливо ускользавшим в последнюю минуту из-под ножа, подобно козлам-провокаторам. Он и сам ходил по лезвию опасности с юности, когда полиция занималась участниками составленного им студенческого сборника «Отклик», был лишён стипендии, посажен на неделю под арест и оставался на подозрении у начальства до окончания университета.
Некоторые свои стихи, чтобы пробить их сквозь всё ужесточавшуюся цензуру, он публиковал под именами никогда не существовавшего ирландского поэта О’Коннора или итальянца Чезаре Никколини. Напечатал в переводе с немецкого так называемые «затерянные стихотворения» Лермонтова, которые будто бы перевёл с подлинных русских рукописей немецкий поэт Фридрих Боденштедт. Эти русские оригиналы никто не видывал, а Боденштедт хорошо известен как мистификатор, но даже немецкие фантазии в переводах Якубовича стали русскими-прерусскими:
О судьбе не жалейте моей,
Ни о том, что от дружбы своей
Оттолкнули меня лицемеры.
Не жалейте! В тюрьме вы, как я!
Всё различие в том лишь, друзья,
Что у вашей побольше размеры…
В 1882 году Якубович вступил в «Народную волю». «Бледный, с горящими глазами, в вечном движении, он с головой погрузился в работу, писал, печатал, агитировал, и так до самого того дня, когда в цепях, с обритой головой пошёл в Сибирь…», – писала о Якубовиче мемуаристка Валентина Дмитриева. Однако физически он никогда не участвовал в террористических актах и не пролил ни капли крови. В 1887 году, после почти 3-летнего заключения в Петропавловской крепости, Якубович был приговорён к повешению, заменённому через три недели каторгой. Дальше был кандальный этап в Сибирь, Карийская каторжная тюрьма, рудники Акатуя, Кадаинский рудник. Только здесь в 1893 году с него сняли кандалы, а в сентябре 1895 года он был переведён на поселение в Курган. Отбывая наказание, Якубович продолжал писать – порой на махорочной бумаге. Отдельные стихи и переводы проникали сквозь острожные стены и печатались под псевдонимами или анонимно. В 1895–1898 годах в народническом журнале «Русское богатство» была опубликована (под псевдонимом Л. Мельшин) автобиографическая повесть Якубовича «В мире отверженных. Записки бывшего каторжника». Одно к одному. Из воспоминаний Александра Солженицына известно, что, отправляясь к нему в Рязань в мае 1964 года, чтобы втайне прочитать рукопись романа «В круге первом», Александр Твардовский взял в дорогу эту книгу Якубовича.
В Петербург Якубовичу разрешили вернуться только в 1903 году, где он присоединился к Владимиру Короленко, редактировавшему беллетристический отдел «Русского богатства». Но беллетристикой ограничиться не смог, ввязался в события 1905 года и снова – правда, на этот раз ненадолго – оказался за решёткой, в Крестах.
Марксизма и социализма он не принял. Как все народники, считал капитализм неорганичным для России и верил в особый, не капиталистический и не социалистический путь, будучи предшественником сахаровской идеи «конвергенции» – то есть сращения лучших элементов опробованных систем минус их преступления, жестокости и глупости. Он не претендовал на то, чтобы быть большим поэтом, но без таких людей нет ни истории, ни поэзии. Умным, сильным писателем назвал его А.П. Чехов...
Сетевое издание «Новые Известия», статья «Человек из плеяды мёртвых» — https://newizv.ru/news/2006-02-17/chelovek-iz-pleyady-mertvyh-37492