Пробуждение длиной в полвека
Ранним утром 29 мая 1825 года в архиепископском дворце То, примыкающем к Реймсскому собору, разыгралась сцена, которую не видели ровно полвека. К дверям королевской опочивальни приблизился кантор собора и постучал. Великий камергер изнутри осведомился: «Кого вы желаете видеть?» — «Короля». — «Король спит». Этот обмен повторился трижды, как того требовал ритуал, восходивший к XIV столетию. Лишь когда епископ Лана произнёс сакраментальное: «Мы просим Карла, которого Бог даровал нам в короли», — двери отворились. Шестидесятисемилетний монарх, облачённый в атласную рубаху с серебряными застёжками на груди и плечах — их специально оставили незашитыми, чтобы архиепископ мог нанести священный елей прямо на тело, — вышел к процессии, уже ожидавшей его в галерее. Впереди лежал последний день тысячелетней традиции. Ни сам король, ни кто-либо из собравшихся ещё не знал, что эта церемония станет финальной точкой в истории французской сакральной монархии — и что самому Карлу X осталось править чуть больше пяти лет.
Человек, который опоздал родиться
Карл-Филипп де Бурбон, граф д'Артуа, младший внук Людовика XV и брат двух королей — Людовика XVI и Людовика XVIII, — в молодости репутацией обладал своеобразной. При старом дворе он слыл главным повесой Версаля: остроумный, легкомысленный, щедрый до безрассудства, он менял фавориток со скоростью, вызывавшей у брата-короля лишь бессильное раздражение. Мария-Антуанетта, его невестка, в письмах жаловалась на «невозможный характер» графа. Однако Революция перемолола этого человека полностью. В 1789 году, едва грянуло взятие Бастилии, тридцатидвухлетний Карл одним из первых покинул Францию — и провёл в изгнании четверть века. Он скитался по Турину, Кобленцу, Брюсселю, Эдинбургу; его двор в изгнании напоминал скорее странствующий театр, где бывшие придворные играли роли министров несуществующего королевства. За эти годы легкомысленный повеса превратился в мрачного, истово набожного ультрароялиста, убеждённого, что все беды Франции — от отхода от религии и традиций. Когда в 1814 году союзные армии вернули Бурбонов на трон, граф д'Артуа въехал в Париж пятидесятисемилетним стариком, который мысленно всё ещё жил в дореволюционной эпохе. Современники отмечали его безукоризненную осанку, высокий рост, холодноватые голубые глаза и манеру держаться так, будто Революции вовсе не случалось. Политической гибкости в нём не прибавилось ни на гран. «Лучше быть дровосеком, чем царствовать по образцу английского короля», — обронил он однажды, и это не было риторической фигурой. После смерти Людовика XVIII в сентябре 1824 года этот человек стал королём — и первым его решением, озвученным в тронной речи 22 декабря, было обещание короноваться в Реймсе «по обычаю предков».
У Карла имелись на то и личные, и политические причины. Его старший брат Людовик XVIII за десять лет правления так и не короновался. Формально — из-за подагры и тучности, делавших многочасовую церемонию физически невозможной; реально — из осторожности: он понимал, что в послереволюционной Франции средневековый ритуал помазания вызовет скорее насмешки, чем трепет. Карл X смотрел на вещи иначе. Легитимность, дарованная Хартией 1814 года, казалась ему недостаточной — требовалась легитимность сакральная, идущая прямиком от Бога, от крещения Хлодвига, от легенды о Святой Стекляннице.
Стеклянный пузырёк и разбитая статуя
История Святой Стеклянницы — сама по себе готовый сюжет для исторического романа. Согласно легенде, сконструированной в середине IX века реймсским архиепископом Гинкмаром, при крещении короля франков Хлодвига святым Ремигием — это случилось на рубеже V–VI веков, точный год неизвестен: называют 496-й, 498-й или 499-й — с небес спустился белый голубь, нёсший в клюве стеклянный сосуд с миром. Именно этим елеем Ремигий помазал первого христианского короля франков — и тем самым, как утверждал Гинкмар, заложил основу французской монархии. В реальности флакон римского стекла высотой около четырёх сантиметров, скорее всего, был одним из сосудов с благовониями, найденных в саркофаге святого Ремигия. Но легенда оказалась сильнее правды: с 1131 года, когда папа Иннокентий II впервые использовал ампулу при помазании Людовика VII, и вплоть до коронации Людовика XVI в 1775-м, каждый французский монарх проходил обряд с этим самым маслом. Стеклянница хранилась в аббатстве Святого Ремигия, и в день коронации аббат, босой, с реликварием на цепи вокруг шеи, под шёлковым балдахином, который несли четыре монаха, доставлял её к ступеням собора. Четыре знатных дворянина — «заложники Стеклянницы» — сопровождали процессию и поклялись защищать сосуд ценой жизни.
Революция 1789 года отнеслась к реликвии без малейшего пиетета. 7 октября 1793 года член Конвента Филипп Рюль, выполняя декрет об уничтожении «предрассудков старого режима», на площади Руаяль в Реймсе разбил ампулу молотком о постамент статуи Людовика XV. Статую к тому моменту уже снесли и отправили на переплавку в пушки. Толпа, собравшаяся на площади, встретила акт вандализма одобрительным гулом. Но история на этом не закончилась: накануне уничтожения некий конституционный священник Жюль-Арман Серэн и муниципальный чиновник Филипп Урель тайно опорожнили большую часть сосуда. Частицу елея передали кюре местечка Берри-о-Бак, другую — судье реймсского трибунала. Более того, свидетель разрушения, некий Луи Шампань Превото, подобрал с земли два осколка стекла с остатками бальзама. Тридцать два года спустя, 25 мая 1825-го, реймсский архиепископ Жан-Батист де Латиль собрал все сохранившиеся фрагменты и частицы елея в новом реликварии, изготовленном королевским ювелиром Жан-Шарлем Кайе пятью годами ранее. Выходило так, что Карл X будет помазан — пусть микроскопическими крупицами, но всё-таки тем самым маслом, которого касался голубь над головой Хлодвига. Через четыре дня после этой скрупулёзной реконструкции святыни началась сама церемония.
День, когда короля разбудили трижды
Реймс мая 1825 года представлял собой город, кипящий от многолюдья. По сохранившимся записям, более тысячи человек требовали размещения — и это не считая простонародья, стекавшегося поглазеть на процессию. Король прибыл в Реймс 28 мая из Компьеня через Суассон, проведя в пути три дня. Дворец То, отреставрированный на средства королевской казны, принял монарха с подобающей роскошью: заново отлакированные паркеты, свежая позолота, гобелены, вынутые из запасников. Суммы на реставрацию отпускались огромные, и это в казне, и без того опустошённой «законом о миллиарде» — компенсациях бывшим эмигрантам за конфискованные в годы Революции земли. Но Карла X такие мелочи не волновали.
Утро 29 мая встретило Реймс колокольным звоном всех церквей. Собор Нотр-Дам — гигантское готическое сооружение длиной 122 метра и площадью 6650 квадратных метров, с пятьюдесятью шестью статуями в галерее королей на фасаде и огромной розой XIII века — был залит светом майского солнца. Внутри, прямо на средокрестии, высился деревянный амвон, задрапированный алым бархатом с золотыми лилиями. Согласно описанию ритуала, восходящего к коронации Карла V в 1364 году, короля разбудили троекратным стуком, облачили в церемониальное одеяние и под пение гимна Veni Creator Spiritus препроводили в собор. Там его уже ждали шесть церковных пэров — архиепископ Реймса с четырьмя епископами-суффраганами и епископ Лангра, нёсший скипетр, — и шесть светских пэров, роли которых исполняли принцы крови и высшая знать. Среди светских пэров присутствовал и герцог Орлеанский — тот самый Луи-Филипп, который через пять лет займёт трон, скинув коронованного сегодня монарха. Современники, оставившие мемуары, отмечали его бесстрастное лицо — ни тени подобострастия, ни тени открытой враждебности.
Кульминация ритуала наступила после того, как король принял рыцарские регалии — золотые шпоры и легендарный меч Жуайез, тот самый, что молва приписывала Карлу Великому. Архиепископ де Латиль, пожилой аристократ с аскетическим лицом и цепким взглядом, золотым стилусом извлёк из Святой Стеклянницы микроскопическую частицу елея, смешал её с миром на дискосе и нанёс помазание в семи точках: темя, грудь, меж лопаток, правое и левое плечо, правый и левый локтевые сгибы. Позже, когда король оделся, ему помазали ещё и ладони. При каждом касании хор пел знаменитый антифон: «Садок-священник и пророк Нафан помазали Соломона на царство в Иерусалиме». Тысячеголосое эхо гуляло под готическими сводами, и даже скептически настроенные зрители признавали: зрелище завораживает.
Затем на плечи короля легла мантия — лазурный бархат, расшитый золотыми геральдическими лилиями. Архиепископ взял с алтаря корону Карла Великого — тяжёлый золотой обруч с четырьмя дужками, увенчанными лилией, — и возложил её на голову Карла. Одиннадцать пэров одновременно коснулись короны правыми руками. «Vivat rex in aeternum!» — провозгласил архиепископ, и своды собора взорвались ответным кличем. Карл X, облачённый в мантию, коронованный и помазанный, воссел на трон. К нему приблизился дофин, герцог Ангулемский, — король обнял его и поцеловал, то же проделали принцы крови, включая будущего Луи-Филиппа. «Vivat!» гремело ещё долго, и двери собора наконец распахнули, впуская простую публику — те горожане, кому повезло протиснуться, увидели своего нового помазанника.
Потом была месса, написанная специально для этого дня Луиджи Керубини — итальянцем, возглавлявшим французскую придворную музыку, — грандиозное сочинение в ля-мажоре, изысканное и торжественное. Гости вкушали причастие из Чаши святого Ремигия, а после литургии всех ждал ритуальный пир во дворце То — продолжение таинства, устроенное по образцу Тайной вечери: двенадцать церковных и светских пэров за одним столом с королём, ни одной женщины среди них.
Но был у этой архаичной красоты один нюанс, который не укрылся от глаз наблюдательной публики. Клятва короля — вместо традиционного обещания искоренять еретиков и защищать церковные привилегии — на сей раз содержала обязательство соблюдать Конституционную хартию 1814 года. Карл X поклялся быть конституционным монархом перед тем же алтарём, где его помазывали на абсолютное правление. Этот компромисс, навязанный окружением, разъедал саму идею церемонии изнутри — но король, судя по всему, искренне полагал, что одного помазания достаточно, чтобы всё встало на свои места.
Золотая карета, маршалы и опера
Коронационная карета Карла X заслуживает отдельного упоминания — и это не фигура речи. Её начали строить ещё в 1814 году по проекту придворного архитектора Шарля Персье для так и не состоявшейся коронации Людовика XVIII. В 1825-м экипаж довели до ума за шесть месяцев: каретных дел мастера Дальдринген и Отс, скульптор Анри-Виктор Рогье, бронзовщик Деньер с помощниками, живописец Пьер-Клод-Франсуа Делорм — целая команда лучших ремесленников Франции. Итогом стал четырёх-пятитонный берлинский экипаж длиной 6,7 и высотой 4,5 метра, с восемью окнами, обитый изнутри малиновым шёлковым бархатом и снаружи покрытый позолоченной бронзой от колёсных ступиц до короны на крыше. Обошёлся он в 325 000 франков — по курсу 2022 года примерно 945 000 евро. Для сравнения: квалифицированный рабочий в Париже той эпохи получал около трёх-пяти франков в день. Карету везли восемь коней в расшитых попонах; она прошествовала по улицам Реймса 28 мая, назавтра — к собору, а 6 июня торжественно въехала в Париж через ворота Ла-Виллет. Сегодня этот единственный сохранившийся коронационный экипаж французского короля стоит в Галерее карет Версальского дворца.
Новацией церемонии, которая могла бы многое сказать внимательному наблюдателю о зыбкости момента, стало участие четырёх наполеоновских маршалов — они вручали королю символы королевской власти. Эти люди ещё десять лет назад присягали императору, воевали против тех самых Бурбонов, которых теперь короновали. В этом жесте читалась отчаянная попытка Карла X примирить старую и новую Францию — попытка, обречённая с самого начала.
Апофеозом культурной программы стал Россини. Джоаккино Россини, тридцатитрёхлетний итальянец, уже признанный первым композитором Европы, получил заказ на оперу, приуроченную к коронации. «Путешествие в Реймс, или Гостиница „Золотая лилия“» — остроумная одноактная вещь о группе путешественников, съезжающихся в Реймс на коронацию, но так до неё и не добирающихся из-за череды комических недоразумений. Премьера состоялась 19 июня 1825 года в Итальянском театре в присутствии короля. Опера прозвучала трижды — и Россини снял её с репертуара, использовав музыку для «Графа Ори». Полноценное возрождение «Путешествия» состоялось лишь в 1980-х. Виктор Гюго, присутствовавший на коронации двадцатитрёхлетним подающим надежды литератором, откликнулся одой «Коронация Карла X», опубликованной 18 июня, — текстом ещё вполне верноподданническим, хотя до «Собора Парижской Богоматери» и политического разворота автора оставались годы.
Прикосновение, которое уже не исцеляло
31 мая, на третий день после коронации, Карл X совершил обряд, не менее древний, чем само помазание. Следуя традиции, восходившей к Роберту II Благочестивому — правившему на рубеже X–XI веков, — король возложением рук исцелял больных золотухой, туберкулёзным воспалением шейных лимфоузлов, называвшимся в народе «королевской болезнью». Формула произносилась та же, что и столетиями ранее: «Король руки на тебя возлагает, пусть же Господь от недуга тебя исцелит». Хроники зафиксировали: в тот день к монарху допустили около ста тридцати больных. Ритуал, который ещё в XVII веке собирал тысячные толпы страждущих, теперь выглядел музейным курьёзом. В Париже над ним откровенно посмеивались. Газеты умеренно-либерального толка писали о «средневековом маскараде», а карикатуристы упражнялись в изображении короля с голубем над головой.
Именно здесь, пожалуй, и пролегла линия разлома между замыслом и реальностью. Карл X вкладывал в ритуал весь доступный ему арсенал символов: Святая Стеклянница, меч Жуайез, корона Карла Великого, золотые шпоры, помазание в семи точках, целительство наложением рук — полный литургический доспех сакрального монарха. Но французское общество 1820-х годов было уже другим. Оно прошло через Революцию, через наполеоновскую эпопею, через опыт конституционного правления. Для поколения, выросшего на Вольтере и кодексе Наполеона, магическое мышление, требовавшее верить в елей, принесённый голубем, не работало. По иронии судьбы, именно стремление Карла X к максимальной аутентичности — он настоял на использовании всех без исключения средневековых регалий и формул — превратило коронацию в спектакль. Роскошный, мастерски поставленный, но спектакль. Великий медиевист Жак Ле Гофф позднее назовёт Июльскую революцию 1830 года концом «долгого Средневековья» — и коронация 1825-го стала его последним, ослепительно ярким аккордом.
Пять лет от короны до холерного барака
Всё, что случилось дальше, уместилось в пятилетие — и развивалось с неумолимостью греческой трагедии. Первым законом, подписанным Карлом X после коронации, стал «закон о святотатстве» — за преступления против церкви вводились суровые наказания вплоть до смертной казни. За ним последовал «закон о миллиарде»: бывшим эмигрантам выплачивалась компенсация за земли, конфискованные Революцией, общая сумма — около миллиарда франков, что в современном эквиваленте составляет порядка четырёх-пяти миллиардов евро. Дворянство ликовало; буржуазия скрипела зубами. Наполеоновских генералов увольняли из армии. Свободу печати урезали. Назревал взрыв.
К 1829 году король, разогнав умеренное правительство Мартиньяка, назначил премьер-министром князя Жюля де Полиньяка — ультрароялиста такой степени, что даже многие монархисты сочли назначение провокацией. В Париже множились тайные общества; журнал «Насиональ», основанный молодым Адольфом Тьером, формулировал доктрину: «Король царствует, но не управляет». Выборы 1830 года дали оппозиции 274 мандата против 143 у сторонников короны. Карл X ответил государственным переворотом: 26 июля были изданы шесть ордонансов, грубо попиравших Хартию 1814 года. Новая палата, ещё не созванная, распускалась; цензура вводилась в полном объёме; избирательное право перекраивалось в пользу землевладельцев.
Король уехал на охоту, искренне полагая, что Париж проглотит и это. Но 27 июля столица покрылась баррикадами — тёсаные булыжники, перевёрнутые кареты, мебель, выброшенная из окон. Восстание возглавили студенты Политехнической школы, журналисты, бывшие наполеоновские офицеры и национальные гвардейцы, у которых не изъяли оружие. К 29 июля Тюильри пал, трёхцветное знамя взвилось над дворцом. Лафайет — тот самый маркиз, герой американской и французской революций, — принял командование национальной гвардией. Карл X, вернувшийся в Сен-Клу, обнаружил, что войска переходят на сторону восставших. 2 августа он подписал отречение — в пользу десятилетнего внука Генриха, герцога Бордоского, вошедшего в историю как граф де Шамбор. Но три дня спустя обе палаты парламента передали корону Луи-Филиппу Орлеанскому, объявив его «королём французов», а не «королём Франции». Нюанс титула был принципиален: Луи-Филипп царствовал по воле нации, а не по божественному праву. Никакой коронации в Реймсе для него не предусматривалось — и она не состоялась.
Последний приют
Карл X удалился в Англию — на время, как он полагал. Из Англии перебрался в Прагу, где поселился в Градчанах, старинном королевском замке, предоставленном австрийским императором. Потом — Истрия, Адриатика, небольшой городок Гориция (ныне на границе Словении и Италии), входивший тогда в состав Австрийской империи. Там, в палаццо Коронини-Кронберг, последний коронованный Бурбон и встретил свой конец. 6 ноября 1836 года Карл X скончался от холеры в возрасте семидесяти девяти лет. Комнату, где он умер, до сих пор показывают экскурсантам: узкая кровать, распятие на стене, окно с видом на гору Санто-Спирито. Хоронили его в церкви Благовещенского монастыря в Кастельново (ныне Нова-Горица, Словения) — без той помпы, которую он так любил при жизни. В середине XIX столетия останки перенесли в крипту монастыря францисканцев на Костаньевице, где они покоятся и по сей день.
С его коронацией оборвалась тысячелетняя традиция, начавшаяся в 816 году с Людовика I Благочестивого. Больше ни один французский монарх не прошёл через обряд помазания в Реймсе. Луи-Филипп I, «король-буржуа», принципиально отказался от церемонии. Наполеон III в 1852 году короноваться в Реймсе тоже не стал — для него легитимность исходила от плебисцита, а не от елея. Корону для него, правда, изготовили — но так и не надели. После 1875 года Третья республика и вовсе распродала большую часть драгоценностей французской короны, чтобы исключить всякую возможность реставрации.
А Святая Стеклянница? Остатки елея, собранные 25 мая 1825 года, и поныне хранятся — в опечатанной колбе, в реликварии работы Кайе, во дворце То в Реймсе. В 1937 году, единственный раз после Карла X, масло использовали повторно — при освящении восстановленного алтаря Реймсского собора, пострадавшего в Первую мировую. В остальном же четырёхсантиметровый стеклянный пузырёк вернулся к тому, чем был изначально, — к молчаливому музейному экспонату.
История последней коронации — это, пожалуй, один из самых наглядных в европейской истории примеров того, как ритуал, лишённый связи с реальностью, не укрепляет власть, а приближает её падение. Карл X вложил в церемонию 29 мая 1825 года все мыслимые ресурсы: деньги, символы, таланты лучших композиторов эпохи, труд ремесленников высочайшего класса. Он воссоздал обряд, не существовавший полвека, до последней детали. Он верил в него — совершенно искренне. И именно это оказалось фатальным: страна, пережившая Революцию и Империю, не могла принять короля, который всерьёз полагал, что голубь с небес принёс ему власть.
Был ли у этого обряда шанс? Или любая попытка воскресить средневековое таинство в XIX столетии была обречена — независимо от личности монарха и политической конъюнктуры? Что думаете вы?