Капельницу поставили криво, и левая рука ныла от локтя до запястья. Галина лежала на боку, смотрела на стену напротив и считала трещины на штукатурке. Семь длинных и одна короткая, похожая на вопросительный знак.
Медсестра заглянула в палату, проверила пакет с раствором и ушла, не сказав ни слова. Дверь не закрыла.
В коридоре кто-то гремел ведром.
Галине было сорок три года, и она лежала в городской больнице на Ленина после операции на жёлчном пузыре. Ничего героического. Плановая лапароскопия, три дырки на животе, заклеенные пластырем, и тупая боль, которая просыпалась каждый раз, когда Галина пыталась сесть.
Муж Костя приезжал вчера. Привёз апельсины, пачку влажных салфеток и зарядку для телефона. Сидел двадцать минут, смотрел в окно. Спросил, когда выпишут. Галина сказала: через три дня, может, четыре. Он кивнул и уехал.
Апельсины лежали на тумбочке. Галина к ним не притронулась.
Соседка по палате, Роза Михайловна, храпела после обеда так, что стакан на тумбочке подрагивал. Галина к этому привыкла за четыре дня. Даже научилась засыпать под этот звук. Но сейчас спать не хотелось.
Она думала про дом.
Про то, что Костя наверняка не помыл сковородку после завтрака. Он никогда не мыл сковородку, если Галина не стояла рядом. Она однажды проверила: оставила грязную сковородку на плите и ждала три дня. На четвёртый Костя просто купил новую. Маленькую, дешёвую, с кривой ручкой. Поставил рядом со старой и сказал: «Ну вот».
Сковородку Галина помыла сама.
Это было два года назад, и с тех пор ничего не изменилось. Нет, вру. Изменилось. Его мать, Валентина Егоровна, стала приезжать чаще.
Раньше свекровь появлялась раз в месяц. Привозила банки с вареньем, которое никто не ел, и рассказывала, как тяжело ей живётся одной в трёхкомнатной квартире на Садовой. Квартира досталась ей от мужа, который умер восемь лет назад. Три комнаты, балкон, кладовка и гараж во дворе. Валентина Егоровна жила там одна, но каждый раз говорила так, будто ютилась в коммуналке.
А полгода назад свекровь стала приезжать каждую неделю. Иногда дважды. И не к Галине. К Косте.
Они закрывались на кухне и разговаривали. Тихо. Если Галина заходила, замолкали. Костя начинал протирать стол. Валентина Егоровна улыбалась и спрашивала, не заварить ли чай.
Галина заваривала сама.
На пятый день после операции, в среду, в палату пришла уборщица. Невысокая женщина лет пятидесяти пяти с короткими рыжими волосами и усталыми глазами. Халат был ей велик, и она всё время поправляла рукава, прежде чем взяться за швабру.
Галина видела её каждый день, но имени не знала. Уборщица мыла пол молча, иногда здоровалась кивком. А сегодня остановилась у кровати Галины и не сразу начала мыть.
— Вы Кравцова?
Галина удивилась.
— Да.
— Галина Сергеевна?
— Да. А что случилось?
Уборщица посмотрела на Розу Михайловну. Та спала.
— Мне, наверное, не надо бы лезть. Но я подумала... Вы бы сами не узнали. А лучше знать.
Галина приподнялась на подушке. Бок заныл. Она поморщилась, но села.
— О чём вы?
Уборщица прислонила швабру к стене. Поправила рукав халата.
— Вчера вечером, после семи, я мыла коридор на первом этаже. Возле автоматов с кофе. Знаете, где скамейка стоит?
Галина кивнула. Она проходила мимо, когда её вели на рентген.
— Там ваш муж сидел. И женщина с ним. Немолодая, полная, в бежевом пальто. Голос громкий такой.
Валентина Егоровна. Галина узнала описание сразу. Бежевое пальто свекровь купила осенью и носила его даже в апреле.
— Я мыла пол за углом. Они меня не видели. А там акустика, знаете, всё слышно. Плитка на стенах, потолок низкий. Каждое слово.
Галина смотрела на уборщицу и чувствовала, как пальцы на левой руке холодеют. Не от капельницы. От чего-то другого.
— Что они говорили?
Уборщица помолчала. Потом заговорила.
Её звали Нина Павловна. Это Галина узнала потом, когда всё уже было сказано и Нина Павловна домывала пол, стараясь не смотреть Галине в глаза.
А тогда, в ту минуту, имя не имело значения. Имело значение то, что она рассказывала.
Костя и Валентина Егоровна сидели на скамейке возле автоматов. Костя пил кофе из бумажного стаканчика, а свекровь держала сумку на коленях двумя руками, как будто боялась, что кто-то отберёт.
Говорила в основном она.
«Костик, ну послушай меня. Я не вечная. Квартира на Садовой, три комнаты. Ты один наследник. Но если ты остаёшься с ней, половина уйдёт при разводе. Ты это понимаешь?»
Костя молчал.
«Я с юристом разговаривала. Молодой, толковый. Он сказал: если оформить дарственную сейчас, пока я жива, и потом вы разведётесь, эта квартира будет только твоя. Подарок. Личная собственность. Она не при делах».
Нина Павловна пересказывала ровно, как будто читала с листа. Галина потом подумала: наверное, она весь вечер прокручивала эти слова в голове, запоминала.
«Мам, мы же не собираемся разводиться».
Это Костя. Тихо, неуверенно.
«Костя. Не глупи. Я не говорю, что завтра. Я говорю, что надо подстраховаться. Мало ли. Ты видишь, как она себя ведёт? Болеет, лежит, требует внимания. А что дальше? Инвалидность оформит, и будешь всю жизнь на неё пахать. Я таких историй знаю десять штук».
Галина слушала и не перебивала. Нина Павловна тоже не останавливалась.
«Она сказала: оформляем дарственную, ты прописываешься у меня, а потом, когда время придёт, разберёмся. Главное, чтобы эта квартира осталась в семье. В нашей семье, Костик. Не в её».
— А он что? Он что-то ответил?
Нина Павловна перехватила швабру.
— Он сказал: «Ладно, мам, я подумаю». И допил кофе.
Галина откинулась на подушку. Потолок был белый, с жёлтым пятном в углу. Она смотрела на это пятно и думала, что надо бы попросить воды. Потом забыла.
— Это ещё не всё.
Галина повернула голову.
— Она ему сказала: «И про квартиру на Мичурина тоже подумай. Вы же вместе брали, но первый взнос мой был. У меня расписка где-то лежит. Найду». Вот так и сказала: «Найду».
Квартира на Мичурина. Их квартира. Та, в которой они жили четырнадцать лет. Двухкомнатная, третий этаж, с балконом, на котором Галина выращивала помидоры в ведре. Первый взнос они собирали вместе, два года. Галина тогда работала на двух работах. В школе преподавала математику, а по вечерам давала репетиторство. Шесть учеников каждую неделю. Она помнила их имена.
Первый взнос был общий. Восемьсот тысяч рублей. Из них четыреста Галина заработала сама. Она точно это знала, потому что вела тетрадку. Обычную тетрадку в клетку, где записывала каждый доход. Тетрадка лежала в ящике комода, под стопкой полотенец.
Никакой расписки от свекрови не было. Галина это знала. Но Валентина Егоровна могла сказать что угодно. И написать что угодно. И Костя мог кивнуть.
— Почему вы мне это рассказываете?
Нина Павловна пожала плечами.
— Потому что вы тут лежите одна. А они там сидят и считают вашу квартиру.
Она помолчала.
— У меня тоже так было. Двадцать лет назад. Только мне никто не рассказал. Я сама потом узнала, когда документы подписаны были.
Она взяла ведро и вышла. Дверь за ней закрылась не до конца. Из коридора тянуло хлоркой.
Роза Михайловна проснулась через час. Спросила, который час. Галина сказала: четыре. Роза Михайловна попросила передать ей очки с тумбочки. Галина передала. Руки не дрожали. Она сама удивилась.
Потом Галина взяла телефон. Открыла контакты. Нашла «Костя». Большой палец завис над кнопкой вызова. Она положила телефон обратно. Открыла снова. Закрыла. Пошла в туалет, хотя не хотела. Вернулась. Села на кровать.
Позвонила не Косте.
Позвонила Лене. Лена была её подруга со школы. Преподавала в той же школе, только русский. У Лены был бывший муж, двое детей и однокомнатная квартира на Чехова, которую она отсудила после развода.
— Лен.
— Галь? Ты чего? Тебя же выписывают скоро?
— Лен, мне нужен юрист. Нормальный. Который в разводах разбирается.
Тишина.
— Галь, что случилось?
— Я потом расскажу. Есть кто-нибудь?
Лена не стала расспрашивать. За это Галина была ей благодарна. Лена продиктовала номер. Галина записала его на салфетке, потому что ручку не нашла. Карандаш, оставшийся от кроссворда Розы Михайловны, был тупой и едва писал. Цифры получились кривые.
Галина спрятала салфетку в карман халата.
Вечером позвонил Костя.
— Как ты?
— Нормально. Говорят, в пятницу выпишут.
— Хорошо. Я заберу.
— Хорошо.
Молчание. Галина слышала, как на его стороне работает телевизор. Какой-то сериал. Она узнала музыку, но не вспомнила название.
— Кость.
— А?
— Твоя мама приезжала вчера?
Пауза. Короткая, но Галина её почувствовала.
— Ну да, заглянула. Хотела тебя проведать, но время было позднее. Решила не подниматься.
Не подниматься. Свекровь стояла в пятнадцати метрах от палаты и не поднялась. Зато поднялась тема квартиры, дарственной и расписки, которой не существовало.
— Ладно, — сказала Галина. — Спокойной ночи.
— Спокойной.
Она положила телефон на тумбочку, рядом с апельсинами. Один апельсин начал подсыхать. Кожура сморщилась с одного бока, и от него шёл слабый кисловатый запах.
Галина закрыла глаза. Не спала.
В четверг утром она позвонила по номеру с салфетки. Трубку взяла девушка. Записала на приём. Через неделю, вторник, четырнадцать тридцать. Юриста звали Анна Викторовна.
Галина спросила, надо ли что-то принести.
— Если есть документы на квартиру, возьмите. Кредитный договор, свидетельство о браке, всё, что найдёте.
— Хорошо.
Галина положила трубку и подумала, что документы лежат дома в шкафу, в нижнем ящике, за коробкой с зимними ботинками. Она сама их туда убрала три года назад, когда делали ремонт. И ключ от ящика был у неё на связке. Костя про этот ящик, кажется, забыл. Он вообще не помнил, где что лежит. Однажды искал свой паспорт полтора часа и нашёл в микроволновке. Почему он оказался в микроволновке, не объяснил никто.
Но тетрадка. Тетрадка в клетку, где Галина записывала доходы. Тетрадка лежала в комоде. А комод стоял в спальне. И Костя мог в любой момент открыть ящик. Вряд ли открыл бы. Он никогда не лазил в комод. Но «вряд ли» и «точно нет» это разные вещи.
Галина набрала Лену.
— Лен, ты можешь ко мне домой заехать?
— Когда?
— Сегодня. У меня ключ есть, я отдам медсестре, она передаст. Или Розу Михайловну попрошу, её сегодня дочка навещает.
— Галь, ты меня пугаешь.
— Не пугайся. Мне нужно, чтобы ты забрала из комода тетрадку. Зелёная, в клетку. Верхний ящик, под полотенцами. И ещё из шкафа, нижний ящик, папку с документами. Синяя папка, на ней написано «квартира».
— А Костя?
— Он на работе до шести.
— Галь.
Лена замолчала. Галина ждала.
— Ладно. Передавай ключ.
Галина попросила Розу Михайловну отдать ключ от квартиры Лене через дочку. Роза Михайловна не спросила зачем. Просто взяла ключ и положила под подушку.
К вечеру Лена прислала фотографию: синяя папка и зелёная тетрадка лежали на её кухонном столе. Рядом стояла чашка с чаем и тарелка с печеньем.
«Забрала. Всё на месте. Печенье твоё съела, извини».
Галина улыбнулась. Первый раз за пять дней.
В пятницу за ней приехал Костя. Он был в куртке, которую Галина ему подарила на день рождения два года назад. Серая, с капюшоном. На рукаве было пятно от машинного масла, которое не отстиралось.
Он взял её сумку, довёл до машины. Открыл дверцу.
— Осторожнее. Живот не тяни.
Галина села. Пристегнулась. Он сел за руль.
Они ехали молча. По радио играло что-то тихое. Галина смотрела в окно. Город выглядел таким же, каким она его оставила неделю назад. Те же дома. Те же деревья с молодыми листьями. Тот же ларёк на углу, где она покупала хлеб.
Она подумала: ничего не изменилось снаружи. Всё изменилось внутри.
Костя припарковался у подъезда.
— Лифт работает?
— Работает. Я проверил утром.
Он проверил утром. Это была забота. Маленькая, конкретная. Галина на секунду подумала, что, может, Нина Павловна что-то не так поняла. Может, она не всё расслышала. Может, свекровь говорила о ком-то другом.
Но Валентина Егоровна сказала «Мичурина». И сказала «расписка». И Костя сказал «ладно, мам».
Лифт дёрнулся между первым и вторым этажом. Костя придержал Галину за локоть. Она не отстранилась.
Дома пахло чистотой. Непривычной. Галина остановилась в прихожей и огляделась. Пол был вымыт. Обувь расставлена по парам. На вешалке висели куртки ровно.
На кухне стоял букет. Три хризантемы в банке из-под огурцов. Рядом записка: «С выздоровлением! Валентина Егоровна».
Галина посмотрела на записку. Почерк у свекрови был крупный, с завитушками. Точка после «Егоровна» стояла жирная, как будто ручку вдавили в бумагу.
— Мама приезжала утром. Убралась, — сказал Костя из коридора.
Он говорил это так, будто это нормально. Будто свекровь всегда убирала их квартиру. На самом деле Валентина Егоровна за четырнадцать лет ни разу не взяла в руки тряпку в этом доме. Галина попросила однажды, в самом начале. Свекровь ответила: «Я к себе домой приду и там уберусь. А ты к себе». С тех пор Галина не просила.
А тут вдруг убралась.
Галина подошла к шкафу. Открыла нижний ящик. Коробка с зимними ботинками стояла на месте. А за ней было пусто.
Синей папки не было. Правильно. Лена забрала.
Но рядом с коробкой лежала жёлтая папка, которой раньше не было. Галина вытащила её. Внутри был один лист. Напечатанный. Расписка.
«Я, Кравцов Константин Александрович, подтверждаю, что первоначальный взнос за квартиру по адресу Мичурина, 12, кв. 74, в размере 800 000 (восемьсот тысяч) рублей был предоставлен моей матерью, Кравцовой Валентиной Егоровной, в качестве безвозмездной материальной помощи».
Внизу стояла дата. Вчерашняя. Подпись Кости. И место для подписи Галины. Пустое.
Галина прочитала ещё раз. И ещё.
Восемьсот тысяч. Весь взнос. Не четыреста, не половина. Весь.
Она сложила лист обратно в папку. Положила папку в ящик. Задвинула.
Руки не дрожали.
Она не стала ничего говорить Косте в тот вечер. Он сварил ей макароны и пожарил котлеты. Котлеты были пересолены, но Галина съела. Костя сел напротив и ел молча. Потом помыл тарелки. Обе.
Галина подумала: он помыл тарелки. Первый раз за долгое время.
Она легла в спальне, а Костя остался смотреть телевизор в зале. Через стену она слышала приглушённые голоса из какого-то шоу. Потом он выключил.
Галина лежала в темноте и думала.
Не о расписке. Не о квартире. Не о свекрови. Она думала о том, как два года назад Костя не мог помыть сковородку. А сейчас помыл тарелки и сварил макароны. И лифт проверил.
Но расписку он подписал. И ей подложил. В ящик, который якобы открыла свекровь, убираясь.
Забота и расчёт лежали рядом, как нож и вилка на одной тарелке.
Галина повернулась на другой бок. Шов от операции натянулся. Она прижала подушку к животу и замерла. Где-то на улице залаяла собака. Потом перестала.
Во вторник Галина поехала к юристу.
Косте сказала, что едет на перевязку. Он не проверил. Он никогда не проверял.
Анна Викторовна оказалась женщиной лет тридцати пяти, с прямыми тёмными волосами и очками на цепочке. Кабинет был маленький, с одним окном. На подоконнике стоял кактус в горшке с трещиной.
Галина положила на стол синюю папку. Рядом зелёную тетрадку. И жёлтую папку с распиской.
Анна Викторовна открыла синюю папку. Листала. Галина молчала и смотрела на кактус.
— Кредитный договор на обоих?
— Да.
— Ипотека погашена?
— Четыре года назад.
— Собственность?
— Общая совместная.
— Это хорошо.
Анна Викторовна открыла зелёную тетрадку. Полистала.
— Что это?
— Мои записи. Я два года записывала все доходы. Мои и мужа. Когда копили на первый взнос.
Анна Викторовна читала тетрадку молча. Потом подняла глаза.
— У вас тут всё расписано по месяцам.
— Да.
— С указанием источников?
— Школа, репетиторство. У мужа зарплата. Я записывала.
Анна Викторовна сняла очки и потёрла переносицу.
— По этим записям первый взнос складывался примерно пополам.
— Не примерно. Ровно. Четыреста двадцать моих и триста восемьдесят его. Ещё была разница, мы заняли у моей мамы.
— У вашей мамы?
— Да. Тридцать тысяч. Мы вернули через четыре месяца.
Анна Викторовна записала. Потом открыла жёлтую папку.
Прочитала расписку. Положила лист на стол.
— Дата вчерашняя.
— Позавчерашняя. Её подложили, пока я лежала в больнице.
— Вы не подписывали?
— Нет.
— И не собираетесь?
— Нет.
Анна Викторовна постучала ручкой по столу. Два раза.
— Эта расписка, если бы вы её подписали, фиксировала бы, что весь первоначальный взнос принадлежит свекрови. При разводе это могло бы повлиять на раздел.
— Я знаю.
— А без вашей подписи это просто бумажка.
— Я тоже знаю. Но дарственную на квартиру Садовой он может оформить без меня?
Анна Викторовна помолчала.
— Дарственную мать может оформить на сына. Если квартира на Садовой принадлежит свекрови, она имеет право подарить её кому угодно. И подаренное имущество при разводе не делится.
Галина кивнула.
— Но, — Анна Викторовна подняла палец, — это не влияет на квартиру на Мичурина. Ваша квартира нажита в браке. Кредит на обоих. Записи ваши подтверждают, что взнос был общим. Расписки свекрови нет, и не было. Даже если она её задним числом нарисует, без доказательств перевода это ничего не стоит.
Она достала из ящика чистый лист.
— Вам нужно сделать две вещи. Выписку из банка за тот период, когда вы копили. Если ваши переводы шли со счёта, это будет видно.
Галина вспомнила. Она переводила деньги с карты на сберкнижку. Сберкнижку потом закрыла, но карта та же.
— И второе. Не подписывайте ничего. Вообще ничего. Если муж принесёт какой-нибудь документ, не ставьте подпись, пока не покажете мне.
Галина вышла из кабинета и села на скамейку возле здания. Скамейка была мокрая после дождя, но Галина не заметила. Сидела и смотрела на припаркованные машины.
Мимо прошла женщина с коляской. Ребёнок в коляске спал. Колесо переехало лужу, и брызги попали Галине на ботинок. Женщина не заметила.
Галина достала телефон. Открыла переписку с Костей. Последнее сообщение: «Буду к шести». Его.
Она начала набирать: «Мне надо с тобой поговорить». Стёрла. Набрала снова: «Приезжай раньше». Стёрла. Положила телефон в карман.
Не время.
Надо сначала получить выписку. Потом думать.
Она встала. На юбке осталось мокрое пятно от скамейки. Галина посмотрела на него и пошла к остановке.
В банке на следующий день Галина просидела сорок минут. Оператор, молодой парень с аккуратной бородой, никак не мог найти данные за нужный период. Система обновлялась. Потом нашёл.
Выписка вышла на четырёх листах. Галина посмотрела на столбцы цифр. Вот они, её переводы. Каждый месяц. Двадцать пять тысяч, тридцать, двадцать. Иногда пятнадцать. Один раз пять. Это был декабрь, тогда трое учеников уехали на каникулы.
Она свернула листы, положила в сумку и вышла.
На улице светило солнце. Апрельское, неуверенное. Галина щурилась и думала, что четырнадцать лет назад, когда они с Костей подали заявление на ипотеку, тоже была весна. Они стояли у окошка в банке, и Костя шутил, что теперь они должники на двадцать лет и можно не стричься, потому что некуда ходить. Галина тогда засмеялась. Операционистка тоже улыбнулась.
Теперь Галина стояла у того же банка одна. Операционистки давно не было. Наверное.
В субботу приехала Валентина Егоровна.
Без звонка. Как обычно в последнее время.
Галина открыла дверь. Свекровь стояла в бежевом пальто. В руках пакет с яблоками.
— Галочка, как здоровье? Я вот яблочек привезла. Домашних, от знакомой.
Галина впустила её. Валентина Егоровна прошла на кухню, поставила пакет на стол. Достала яблоки, разложила. Четыре штуки. Красные, с зелёными боками.
— Где Костик?
— В гараже.
— Ну и хорошо. Мы пока чаю попьём.
Свекровь включила чайник. Она знала, где стоят чашки, где сахар, где заварка. Она знала эту кухню как свою. И вела себя так же.
Галина села за стол. Свекровь разлила чай.
— Галочка, я хотела спросить. Ты в шкафу ничего не находила? Папку жёлтую.
Галина подняла глаза.
— Нет. Какую папку?
— Да Костик просил кое-что убрать, я положила. Документ один. Ничего серьёзного.
Ничего серьёзного. Расписка на восемьсот тысяч рублей.
Галина отпила чай.
— Не видела. Может, Костя убрал куда-то.
— Может.
Валентина Егоровна сидела напротив и улыбалась. Улыбка была спокойная, привычная. Морщинки вокруг глаз собирались в мелкую сетку. Руки лежали на столе, и Галина заметила, что ногти у свекрови аккуратно подпилены. Она всегда следила за руками. Даже после огорода.
— Галочка, а я ведь хотела с тобой ещё про одно поговорить.
— Про что?
— Про квартиру на Садовой. Ты же знаешь, я одна там маюсь. Три комнаты. Мне много. Я подумала: может, Костику дарственную оформить. Пока я в здравом уме. Чтобы потом не было никаких проблем.
Вот оно. То, о чём говорила Нина Павловна.
Галина держала чашку обеими руками. Чай был горячий, почти обжигал ладони.
— Это ваша квартира, Валентина Егоровна. Вам решать.
— Ну вот и хорошо. Я думала, ты будешь против.
— Почему я должна быть против?
Свекровь моргнула. Помедлила.
— Ну... Мало ли.
Галина поставила чашку.
— Валентина Егоровна. Квартира на Садовой ваша. Хотите дарить Косте, дарите. Это ваше право. Я не лезу.
Свекровь кивнула. Быстро, с облегчением.
— Вот и славно. А то я переживала.
Она переживала. Галина представила, как свекровь сидела дома и репетировала этот разговор. Проигрывала варианты. А вдруг Галина закричит. А вдруг спросит зачем. А вдруг догадается.
Галина не закричала. Не спросила. Не догадалась. По крайней мере, так выглядело со стороны.
Валентина Егоровна выпила чай, помыла за собой чашку и уехала. Яблоки остались на столе. Красные с зелёными боками. Одно уже начало темнеть в том месте, где ударилось о стол.
Вечером Галина сидела одна в спальне и перечитывала банковскую выписку. Четыре листа. Столбцы цифр. Даты, суммы, назначения платежей. Её жизнь за два года, записанная в числах.
Двадцать пять тысяч. Репетиторство. Зарплата. Ещё репетиторство. Перевод на сберкнижку. Перевод. Перевод.
Она провела пальцем по строчке за август. В том августе она занималась с мальчиком из девятого класса, готовила к ОГЭ. Мальчик был тихий, рисовал на полях тетрадки кораблики. На экзамене получил четвёрку. Мать его плакала от счастья. Галина тогда купила себе пирожное в кафе возле школы. Одно. С заварным кремом.
На пирожное ушло сто двадцать рублей. В выписке этого, конечно, не было.
Галина сложила листы. Убрала в сумку.
Костя вошёл в спальню.
— Ты чего сидишь в темноте?
Он щёлкнул выключателем. Свет ударил по глазам.
— Ничего. Думаю.
— О чём?
Галина посмотрела на него. Костя стоял в дверях. Футболка, спортивные штаны. На подбородке щетина. Он не брился третий день. Глаза усталые. Обычные.
— Кость. Мне рассказали про ваш разговор с мамой в больнице.
Он не сразу понял. Потом лицо изменилось. Не сильно. Чуть дрогнула складка между бровями.
— Какой разговор?
— Возле автоматов с кофе. Про дарственную. Про расписку. Про то, что я инвалидность оформлю и буду на тебе сидеть.
Он молчал.
— Кость.
Он зашёл в комнату. Сел на край кровати. Не рядом с Галиной. Напротив, на её стороне. Как гость.
— Кто рассказал?
— Неважно.
— Важно.
— Нет, Кость. Неважно. Важно другое. Расписку в шкаф ты положил?
Он потёр лицо ладонями.
— Мама положила.
— Ты знал?
Пауза.
— Знал.
Галина кивнула. Она ожидала этого ответа, но всё равно что-то сместилось внутри. Как будто половица, на которой она стояла, слегка провалилась.
— Восемьсот тысяч, Кость. Весь взнос. Ты же знаешь, что половина моя. Ты знаешь, как я пахала. Ты помнишь учеников. Ты помнишь, как я по вечерам сидела за проверкой тетрадей и потом ещё два часа объясняла кому-то дроби.
Он молчал.
— Зачем?
— Мама сказала, это на всякий случай.
— На какой случай?
— Ну... Мало ли.
Те же слова, что у свекрови. «Мало ли». Как пароль.
Галина встала. Шов натянулся, она невольно прижала руку к боку.
— Я расписку не подпишу. И тебе это должно быть понятно без юриста.
Он поднял голову.
— Без юриста?
— Я была у юриста, Кость. Вчера.
Он побледнел. Или ей показалось. В комнате горел только потолочный свет, жёлтый, тусклый.
— Ты что, собираешься разводиться?
— Я собираюсь защитить свою квартиру. Нашу квартиру. От твоей мамы и от бумажек, которые она мне подкладывает.
Он встал.
— Галь, ты преувеличиваешь.
— Может быть. А может, нет.
Он постоял. Потом вышел. В зале снова заработал телевизор.
На следующее утро он сварил ей кашу. Овсяную, с бананом. Так, как она любила. Поставил на стол, положил ложку.
Галина села. Посмотрела на тарелку.
— Кость.
— А?
— Позвони маме. Скажи, что расписки не будет. И что если она хочет дарственную на Садовой оформить, пусть оформляет. Мне всё равно. Но к нашей квартире она не имеет отношения.
Он мешал сахар в чашке. Ложка стучала по стенкам.
— Она обидится.
— Пускай.
Он перестал мешать.
— Галь, я не хотел... Я не думал, что она так далеко зайдёт.
— Но ты подписал. Свою часть подписал.
— Она сказала, это просто бумажка. Формальность.
— Восемьсот тысяч, Кость. Это не формальность.
Он молчал. Каша остывала. Банан на поверхности начал темнеть.
— Ладно, — сказал он. — Позвоню.
Он позвонил в тот же день. Галина слышала из соседней комнаты обрывки. Голос Кости был тихий, невнятный. Голос свекрови из трубки она не разобрала, но разговор длился двенадцать минут. Она засекла.
Когда Костя вышел, лицо у него было такое, будто он нёс что-то тяжёлое. И уронил.
— Она сказала, что я предатель. Что она всю жизнь на меня положила. Что ты меня настроила.
— Угу.
— И что на сорок дней отца она меня теперь не приглашает.
Сорок дней отца были через три недели. Валентина Егоровна каждый год собирала семью. Накрывала стол. Доставала фотоальбом. Плакала. Потом кормила всех пирогами.
— Это она в запале, — сказал Костя.
— Может быть.
— Она отойдёт.
— Может быть, — повторила Галина.
Она доела кашу. Вымыла тарелку. Протёрла стол.
Костя стоял в коридоре и смотрел на свой телефон. Экран погас.
Через неделю Галина снова поехала к Анне Викторовне. Привезла выписку.
Анна Викторовна посмотрела.
— Всё видно. Ваши переводы. Его зарплата. Всё документально.
Она сложила листы.
— Если до развода дойдёт, эта выписка и ваша тетрадка будут серьёзными аргументами. Расписка свекрови юридически ничтожна. Без доказательств перевода денег, без вашей подписи, задним числом.
— А если она найдёт какие-нибудь переводы? Она могла переводить Косте деньги.
Анна Викторовна покачала головой.
— Даже если переводы были, это не автоматически первый взнос. Нужно доказать целевое назначение. А у вас есть тетрадка, где расписан каждый месяц.
Галина кивнула.
— Разводиться думаете?
Галина молчала. За окном проехал автобус. Стёкла задребезжали.
— Не знаю.
— Это нормально. Не обязательно решать сейчас. Документы у вас есть. Если что, вы готовы.
Анна Викторовна сняла очки.
— Я вам скажу одну вещь. Не как юрист. Бумаги бумагами, но если муж раз подписал такое, он может подписать снова. Не эту. Другую. Люди привыкают.
Галина не ответила. Она смотрела на кактус на подоконнике. У него появился маленький боковой отросток. Неделю назад его не было. Или был, и она не заметила.
Прошёл месяц.
Галина вышла на работу. Швы зажили, остались три маленьких розовых пятна. В школе ничего не изменилось. Те же тетрадки, те же дети, тот же запах мела и линолеума.
С Костей они жили тихо. Не как раньше, но и не как враги. Скорее как соседи, которые знают друг о друге слишком много, чтобы делать вид.
Он больше не закрывался на кухне с матерью. Валентина Егоровна перестала приезжать каждую неделю. Звонила Косте, но при Галине он не разговаривал. Уходил на балкон.
Однажды вечером Галина стояла на кухне и мыла яблоки. Те, что привезла свекровь месяц назад, давно сгнили. Эти она купила сама, в магазине у дома. Зелёные, кислые, с плотной кожурой.
Костя вошёл.
— Галь.
— А?
— Мама хочет, чтобы мы приехали. На сорок дней.
— Она же тебя не приглашала.
— Позвонила сегодня. Сказала: приезжайте оба.
Галина закрыла кран.
— Оба?
— Оба.
Она вытерла руки полотенцем. Полотенце было влажное, она бросила его на крючок неаккуратно, оно сползло, она повесила снова.
— Кость, а расписку она забрала?
— Я порвал.
— Когда?
— В тот день. Когда ты сказала.
— Почему не сказал?
— Забыл.
Забыл. Галина посмотрела на него. Он стоял у двери, одна рука на ручке. Лицо обычное. Немного виноватое. Как всегда, когда он что-то забывал. А он забывал часто.
Она не знала, верить ему или нет. Расписку он мог порвать. А мог не порвать. Проверить невозможно. И новую свекровь могла написать хоть завтра.
— На сорок дней поедем, — сказала Галина. — Но документы я не верну в шкаф.
— Какие документы?
— На квартиру. Они у меня. Не здесь.
Он смотрел на неё. Потом кивнул.
— Ладно.
Не спросил, где. Не спросил, зачем. Просто кивнул.
Галина не знала, что это значит. Может, он понял. Может, решил не спорить. Может, ему было всё равно. С Костей никогда нельзя было понять наверняка.
Она взяла яблоко со стола. Откусила. Кислое. Аж скулы свело.
На сорок дней они поехали вместе.
Валентина Егоровна открыла дверь. Посмотрела на Галину. Потом на Костю. Потом снова на Галину.
— Проходите.
Стол был накрыт. Пироги, селёдка, винегрет, картошка. Фотография мужа в рамке стояла на комоде, рядом с иконой и стаканом воды с хлебом.
Галина сняла куртку. Повесила в прихожей. Рядом висело бежевое пальто свекрови.
Валентина Егоровна ушла на кухню. Загремела посудой. Костя сел за стол и стал чистить апельсин. Кожура отходила одной длинной спиралью.
Галина стояла в комнате и смотрела на фотографию. Свёкор на ней был молодой, лет сорока. В клетчатой рубашке. Улыбался. Галина помнила его другим: тихим, с отёкшими ногами, в кресле у окна. Он любил слушать радио и никогда не спорил с женой. Ни разу при Галине.
Валентина Егоровна вернулась с блюдом блинов.
— Садитесь. Пока горячие.
Они сели. Ели молча. Потом свекровь достала альбом. Показывала фотографии. Костя маленький. Костя в школе. Костя с отцом на рыбалке. На рыбалке Костя держал удочку и улыбался так, будто поймал не окуня, а всё счастье мира.
Валентина Егоровна перевернула страницу. Там была свадебная фотография Галины и Кости. Галина не ожидала. Она думала, свекровь эту страницу пропустит.
Нет. Не пропустила.
— Красивые были, — сказала Валентина Егоровна тихо.
Галина не ответила. На фотографии она была в белом платье, Костя в костюме. Они стояли у загса и оба щурились от солнца. Букет в руке Галины уже растрёпался, потому что подружки дёргали цветы на память.
Валентина Егоровна закрыла альбом.
— Галина.
— Да?
— Я... Ладно. Потом.
Она встала и пошла за чайником. Галина смотрела ей в спину. Спина была широкая, с чуть опущенными плечами. Пальто свекровь сняла, и под кофтой было видно, как лопатки двигаются при каждом шаге.
Она вернулась с чайником. Разлила чай. Поставила чайник на подставку. Подставка была вязаная, из ниток, похожая на те, что вяжут бабушки. Галина такую видела впервые.
— Я сама связала, — сказала свекровь, перехватив взгляд. — Скучно одной по вечерам.
Галина пила чай. Он был слишком горячий. Она обожгла нёбо и поставила чашку.
— Галина, — свекровь сказала снова. На этот раз не отвернулась. — Я зря ту бумагу... Ну, в общем, ты поняла.
Галина поняла.
— Я старая дура. Испугалась. За Костика. За квартиру. Не за себя.
Она замолчала. Руки на столе. Ногти аккуратные.
— Ладно. За себя тоже. Одной страшно. Умру, а он с голой задницей.
Костя поперхнулся чаем.
— Мам.
— Молчи. Я с Галиной говорю.
Она посмотрела Галине в глаза.
— Дарственную на Садовой я оформлю на Костика. Это моё решение. Ты не против, ты сама сказала. Но больше я лезть не буду. В ваши дела.
Галина молчала.
— Слышишь?
— Слышу, Валентина Егоровна.
Тишина. За окном во дворе гудел чей-то автомобиль.
— Пироги возьмёте? У меня лишние.
Галина кивнула.
Они ехали домой в темноте. Костя вёл машину. На заднем сиденье стоял пакет с пирогами. В машине пахло тестом и капустой.
— Галь.
— А?
— Ты ей веришь?
Галина смотрела на дорогу. Фонари мелькали, свет ложился на лобовое стекло полосами.
— Не знаю, Кость.
— А мне?
Она помолчала.
— Тоже не знаю.
Он не обиделся. Или не подал виду. Ехал молча. Руки на руле. Щетина на подбородке. Глаза на дороге.
Галина открыла окно на сантиметр. В щель потянуло холодным воздухом. Апрельским, с запахом мокрого асфальта.
Документы лежали у Лены. Выписка из банка, тетрадка, синяя папка. Всё на месте. Галина не стала их возвращать.
Может, потом.
А может, нет.
Пироги они съели за два дня. Капустные оказались лучше, чем обычно. Галина подумала, что свекровь положила больше масла. Или меньше соли. Она не стала уточнять.
На третий день Галина полила помидоры на балконе. Рассада тянулась к свету. Листья были мелкие, бледные. До лета ещё далеко.
Она закрыла балконную дверь. На кухне осталась немытая сковородка. Галина посмотрела на неё, постояла секунду и ушла в комнату.
Когда она вернулась через час, сковородка стояла на сушилке.
Мокрая, чистая.
Галина не спросила, кто помыл. Она и так знала.