Я увидела её раньше, чем она меня. Это важно. Потому что у меня было секунд двадцать, чтобы взять себя в руки, поставить бокал на подоконник и сделать вид, что всё нормально.
Она вошла в холл нашего офиса в половине восьмого. Корпоратив уже набрал обороты, музыка играла из колонки, которую Лёша из айти притащил из дома, кто-то смеялся у кофемашины. Обычный декабрьский вечер. Обычная пятница. Только вот девушка в дверях была совсем не обычная.
На ней было зелёное платье. Не вечернее, но и не рабочее. Такое, в котором идут на свидание, когда хотят произвести впечатление, но не перестараться. Волосы убраны, серьги длинные, каблуки не очень высокие. Я бы даже сказала, что она выглядела мило. Если бы не знала, кто она.
А я знала.
Меня зовут Ирина, мне сорок два года. Я работаю в отделе закупок строительной компании «ГрадСтрой». Мой муж Костя работает в той же компании, только в отделе продаж. Мы оба здесь уже по шесть лет. Познакомились, кстати, тоже здесь, на таком же корпоративе, только тогда он был стажёром, а я уже сидела за своим столом с табличкой «И.В. Лыкова».
Историю с перепиской я нашла месяц назад. Не специально. Костин телефон лежал на кухне, экраном вверх, и пришло сообщение. Я не собиралась читать. Правда. Но экран был разблокирован, а имя «Алина» я видела впервые.
Там было написано: «Скучаю. Когда?»
Два слова. Короткие, тёплые, привычные. Так пишут не в первый раз.
Я не стала устраивать сцену в тот вечер. Не потому что сильная. Потому что ноги стали ватными, и я просто не смогла встать с табуретки. Сидела и смотрела на плиту. На ней стояла кастрюля с бульоном, крышка запотела, и по стеклу ползла капля. Я смотрела на эту каплю, пока Костя не вернулся из ванной.
— Ты чего?
— Голова.
— Таблетку дать?
— Нет.
Он открыл холодильник, достал кефир, налил себе и ушёл в комнату. Телефон забрал. Я заметила. Раньше он оставлял его где попало.
Следующие три недели я жила как в тумане. Ходила на работу, составляла заявки, подписывала накладные, обедала в столовой на первом этаже. Ела, кстати, одно и то же: куриный суп и компот. Не потому что любила. Просто не могла выбирать.
Я не полезла в его телефон снова. Мне хватило. Но я стала замечать вещи, которые раньше не замечала. Или не хотела.
Костя стал чаще задерживаться. Не сильно, на полчаса, на сорок минут. Но раньше он всегда писал: «Выхожу». А теперь просто появлялся. Молча снимал ботинки, молча шёл мыть руки. Иногда от него пахло чужими духами. Не сильно. Легко. Как будто просто стоял рядом с кем-то в лифте.
Но я-то знала, что лифт здесь ни при чём.
Про корпоратив. Его организовывала наша Светка из кадров. Она каждый год бралась за это дело с таким энтузиазмом, будто готовила свадьбу принцессы. Списки гостей, рассадка, меню, музыка, конкурсы. Конкурсы, кстати, были ужасные. Но все терпели, потому что Светка потом обижалась на месяц.
В этот раз формат был такой: корпоратив для сотрудников плюс можно привести партнёра. Мужа, жену, девушку, парня. Это было впервые. Светка объясняла: «Люди должны чувствовать, что компания про семью». Генеральный одобрил.
Костя сказал мне за неделю:
— Слушай, ты же и так там будешь.
— И что?
— Ну, мы же оба сотрудники. Значит, мы оба приходим как сотрудники. А не как пара.
Я кивнула. Мне не хотелось спорить. Мне вообще в последний месяц мало чего хотелось.
Но фразу его я запомнила. «Мы оба приходим как сотрудники». Не как пара.
В четверг, за день до корпоратива, я проходила мимо кабинета продажников. Дверь была приоткрыта. Костя стоял у окна с телефоном. Говорил тихо, но я услышала:
— Да, в пятницу. Нет, нормально будет. Скажу, что подруга коллеги.
Он обернулся, увидел меня, и на секунду в его глазах мелькнуло что-то. Не страх. Скорее расчёт. Он быстро улыбнулся и сказал в трубку:
— Ладно, потом. Да.
Положил телефон в карман.
— Ира, привет. Ты к Стасу?
— К Стасу, да.
Я прошла мимо. Зашла к Стасу, забрала счёт-фактуру и вернулась к себе. Пальцы чуть промахнулись мимо клавиш, когда я открывала файл. Два раза набрала пароль неправильно.
Вот тогда я поняла: она придёт. Эта Алина. Он её приведёт.
Пятница. Корпоратив начинался в шесть. К половине седьмого большой зал на третьем этаже уже гудел. Столы сдвинуты, на них салаты, нарезка, пирожки от Зинаиды Павловны из бухгалтерии (она всегда приносила, никто не просил, но все ели). Гирлянда на окне мигала через раз, одна лампочка перегорела ещё в прошлом году.
Я пришла ровно в шесть. Надела чёрную юбку, белую блузку, серьги, которые мне дарила мама на сорокалетие. Накрасилась чуть больше обычного. Не для Кости. Для себя. Чтобы руки не тряслись, пока вожу карандашом по веку.
Светка подбежала сразу:
— Ирочка, ты чудесно выглядишь! Садись вон туда, я тебе место с Ниной и Олегом Палычем.
— А Костя где?
— Костин стол там, у окна. С продажниками.
Мы за разными столами. Как сотрудники. Не как пара.
Я села, налила себе сок. Нина пришла, мы поговорили о чём-то, я не помню о чём. Кажется, про её внука. Или про давление. Нина всегда говорила про давление.
А потом дверь открылась, и вошла она.
Зелёное платье. Серьги. Лёгкая улыбка. Букет цветов в руке. Маленький такой букет, три розы в крафтовой бумаге. Она остановилась у входа и начала оглядываться.
Костя поднялся из-за своего стола. Быстро, но не слишком. Подошёл к ней, взял за локоть, что-то сказал на ухо. Она засмеялась. Тихо, коротко. Так смеются, когда человек рядом говорит что-то только для тебя.
Меня она не видела. Я сидела в другом конце зала, за Ниной и её рассказом про давление.
Но я видела всё.
Она была моложе меня. Лет на двенадцать, может, больше. Не красавица в том смысле, в котором обычно представляют любовниц. Обычная. Симпатичная. С ямочками на щеках, когда улыбалась. С привычкой поправлять волосы за ухом.
Костя посадил её рядом с собой. Представил кому-то из коллег. Я видела, как Лёха из айти пожал ей руку, как Вика с ресепшена улыбнулась и кивнула. Они не знали. Никто не знал.
Кроме меня.
Мне стало так тихо внутри, что я испугалась. Не злости, не слёз. Тишины. Будто кто-то выключил звук, и я смотрела на всё это через стекло.
Нина тронула меня за руку.
— Ира, ты побледнела. Давление?
— Нет. Просто... жарко тут.
— Открыть окно?
— Не надо.
Я допила сок. Встала. Пошла к раковине в коридоре, открыла воду и подставила запястья. Вода была ледяная. Хорошо. Я стояла так минуты две. Кто-то прошёл мимо, я не посмотрела.
Когда вернулась в зал, Костя танцевал с ней. Не в обнимку, нет. Так, рядом, под какую-то дурацкую новогоднюю песню. Но он держал её за руку. Легко. Привычно. Как держат того, кого уже не нужно завоёвывать.
Светка объявила конкурс. Что-то про угадывание мелодий. Я не участвовала. Сидела и ела пирожок Зинаиды Павловны. Он был с капустой. Остывший. Я жевала медленно, потому что иначе бы заплакала.
И тут Алина пошла к туалету. Одна. Мимо моего стола.
Она прошла в полуметре от меня. Я почувствовала запах её духов. Те самые. Лёгкие, сладковатые. Те, что я чувствовала на Костиной рубашке.
Она меня не заметила.
А я встала и пошла за ней.
В коридоре было тихо. Музыка из зала доносилась глухо, как из соседней квартиры. Лампа над туалетом мигала. Алина стояла у зеркала и поправляла помаду.
Я вошла. Закрыла дверь. Не на замок, просто прикрыла.
Она посмотрела на меня через зеркало. Улыбнулась. Просто вежливо. Так улыбаются незнакомому человеку в общественном месте.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Я подошла к раковине рядом. Открыла воду. Мыла руки, хотя они были чистые. Просто нужно было что-то делать.
— Вы тоже из компании? — спросила она.
— Да. Отдел закупок.
— А, понятно. Я вот в первый раз тут. Красиво у вас.
Она снова улыбнулась. Ямочки. Я подумала, что Костя, наверное, первым делом заметил эти ямочки.
Не об этом сейчас.
— А вы с кем пришли? — спросила я.
Голос мой звучал нормально. Я сама удивилась.
— С Костей. Из продаж.
Она сказала это легко. Без паузы. Без тени. Как будто это само собой разумеющееся.
— С Лыковым?
— Да. Вы его знаете?
Я закрыла воду. Вытерла руки бумажным полотенцем. Оно было жёсткое, край порвался.
— Знаю. Это мой муж.
Она не сразу поняла. Я видела, как слова дошли до неё. Сначала брови чуть двинулись. Потом рука с помадой остановилась. Потом побелели костяшки пальцев, сжавшие тюбик.
— Что?
— Константин Лыков. Мой муж. Мы женаты четырнадцать лет.
Тишина. Лампа мигнула. В зале кто-то громко засмеялся.
Алина опустила руку. Помада стукнулась о раковину и покатилась к сливу. Она не стала её ловить.
— Он сказал, что разведён.
Я ничего не ответила. Просто стояла. Смотрела на неё. На эти ямочки, которые вдруг исчезли, потому что она больше не улыбалась.
— Он сказал, что два года как разведён, — повторила она. Голос стал тоньше. — Что бывшая жена в другом городе.
— Я в этом городе. В соседнем кабинете, если точнее.
Она схватилась за край раковины. Я подумала: сейчас заплачет. Или закричит. Или скажет, что я вру.
Но она не сделала ничего из этого. Она посмотрела на своё отражение в зеркале. Долго. Секунд десять, может, пятнадцать. Потом убрала волосы за ухо этим своим жестом и сказала очень тихо:
— Сволочь.
Не мне. Не себе. Зеркалу.
Мы стояли в этом туалете ещё минут пять. Может, семь. Я не засекала.
Алина не плакала. Она стала какая-то стеклянная. Смотрела перед собой, дышала ровно, но руки дрожали. Я это видела, потому что она пыталась застегнуть сумочку и не могла попасть в замок.
Мне бы, наверное, надо было что-то сказать. Что-то правильное, женское, мудрое. Но у меня не было ничего правильного. У меня внутри было пусто, как в квартире после переезда.
— Сколько? — спросила она.
— Что сколько?
— Сколько он... Давно вы... то есть...
— Четырнадцать лет. Сыну двенадцать.
Она закрыла глаза. Сумочку так и не застегнула.
— У вас ребёнок.
— Да.
— Он говорил, что детей нет.
Я прислонилась к стене. Плитка была холодная. Кто-то нацарапал на ней «С.Р.» ручкой. Интересно, кто это. Светка из кадров? Вряд ли.
— Давно вы встречаетесь? — спросила я.
— Пять месяцев.
Пять месяцев. Я стала считать. Пять месяцев назад был июль. Мы ездили с Мишкой на дачу к моим родителям. Костя не поехал, сказал, что проект горит. Я ещё привезла ему черники в банке. Он съел её за два дня и написал смайлик.
Черника и смайлик. Пять месяцев.
— Вы его любите? — вырвалось у меня.
Она подняла глаза. В них не было злости. Была растерянность. Такая, когда человек честно не понимает, как оказался в этой точке.
— Я думала, что да.
Опять тишина. Из зала донёсся голос Светки: «А теперь конкурс для пар!» Я усмехнулась. Не знаю, почему.
— Мне надо уйти, — сказала Алина.
— Подождите.
Она остановилась. Рука на двери.
— Я не собираюсь с вами ругаться, — сказала я. — И не буду устраивать сцену. Но мне нужно кое-что понять.
— Что?
— Он вам обещал что-нибудь? Квартиру, переезд, совместную жизнь?
Она помолчала. Потом кивнула.
— Квартиру. Сказал, что оформит к весне. Что уже смотрит варианты.
Я чуть не засмеялась. Квартиру. Костя, который третий месяц не мог починить кран в ванной. Который до сих пор должен моей маме сто двадцать тысяч за ремонт нашей кухни. Он обещал ей квартиру.
— Понятно, — сказала я.
— Вы мне не верите?
— Верю. Ему не верю.
Она открыла дверь. Остановилась на пороге. Обернулась.
— Простите.
И ушла.
Я осталась в туалете одна. Посмотрела на себя в зеркало. Блузка белая, серьги мамины, глаза красные, хотя я не плакала. Помада Алины всё ещё лежала у слива.
Я её подобрала. Зачем? Не знаю. Положила на полочку под зеркалом. Рядом стояла чья-то забытая кружка с логотипом нашей компании. В кружке был холодный чай с плёнкой.
Постояла ещё минуту. Потом вышла.
В зале ничего не изменилось. Музыка, смех, Светкин конкурс. Олег Палыч из бухгалтерии уже рассказывал анекдот, который рассказывал каждый год. Про тёщу и холодильник. Все смеялись, хотя знали концовку.
Костя стоял у окна. Один. Смотрел на телефон. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который получил сообщение, которого не ждал. Напряжённое, но не испуганное. Скорее раздражённое. Как будто кто-то нарушил его план.
Алины в зале не было. Видимо, ушла через запасной выход. Или через главный, мимо охранника Валеры, который всегда дремал после девяти.
Костя убрал телефон. Огляделся. Увидел меня. Улыбнулся.
— Ир, всё нормально? Ты куда пропала?
— В туалет ходила.
— А, ну ладно. Хочешь шампанского? Ромка открыл.
— Нет.
— Ну как хочешь.
Он взял бокал и пошёл к своему столу. Я смотрела ему в спину. Рубашка голубая, та самая, которую я гладила утром. Я всегда гладила ему рубашки. Четырнадцать лет. Каждое утро. Не потому что он просил. Потому что привыкла.
Села на своё место. Нина уже ушла домой, давление. Олег Палыч перешёл к второму анекдоту. Я сидела одна за столом, на котором стояли пустые тарелки и недоеденный салат.
Взяла вилку. Подцепила оливку. Съела. Потом ещё одну.
И тут я поняла, что мне нужно делать.
Нет, я не устроила скандал. И не полезла на сцену, чтобы объявить при всех. Это в кино так. В жизни ты сидишь с оливкой во рту и думаешь о квитанциях.
О квитанциях, потому что именно их я вспомнила. Все наши квитанции, счета, платежи. Ипотека, которую мы оформляли вместе. Машина, записанная на меня. Дача, записанная на его мать. Сто двадцать тысяч маминого долга. Мишкина школа, его секция по плаванию, его ортодонт, его зимняя куртка, которую я купила на прошлой неделе.
Я вспомнила всё это не красиво и не по порядку. Мысли прыгали. Ипотека, куртка, черника в банке, его голубая рубашка, ямочки на её щеках, мамины серьги, кран в ванной, слово «разведён».
Он сказал ей, что разведён. Два года как. Что бывшая жена в другом городе. Что детей нет.
Я посмотрела на свои руки. На безымянном пальце кольцо. Тонкое, золотое, немного поцарапанное. Четырнадцать лет.
Встала. Подошла к своему рабочему столу. Наш отдел был этажом ниже, но я всё равно спустилась. Включила компьютер, подождала, пока загрузится. Открыла почту. Нашла письмо от нашего юриста Антона Игоревича, которое он присылал полгода назад всей компании. Что-то про обновление договоров. Мне нужен был его номер.
Набрала.
Три гудка. Четыре. Пять.
— Алло?
— Антон Игоревич, это Ирина Лыкова из закупок. Простите, что в пятницу вечером.
— Ирина Владимировна? Что-то случилось?
— Случилось. Мне нужна консультация. Не рабочая.
Пауза.
— Слушаю.
— Я хочу понять, как устроен раздел имущества при разводе. Квартира в ипотеке, машина, дача на свекрови. Ребёнок двенадцать лет.
Он молчал секунды три. Потом кашлянул.
— Ирина Владимировна, вы точно хотите это обсуждать по телефону?
— Нет. Но мне сейчас нужно знать хотя бы одно: если ипотека оформлена на обоих, он не может выписать меня без моего согласия?
— Не может. Это совместное обязательство.
— Хорошо. Этого пока достаточно.
— Подойдите в понедельник. Я посмотрю, что у вас по документам. Принесите всё, что найдёте. Договор, график платежей, свидетельства.
— Хорошо.
Я положила трубку. Руки не дрожали. Странно. Я ожидала, что будут дрожать.
Выключила компьютер. Поднялась обратно в зал.
Корпоратив заканчивался. Народ расходился. Светка собирала гирлянду, ругаясь себе под нос, что кто-то опять разбил бокал. Лёша из айти уносил колонку. Зинаида Павловна упаковывала оставшиеся пирожки в контейнер и предлагала всем.
Костя стоял в коридоре. Надевал куртку. Выглядел нормально. Спокойно. Может, чуть задумчивее обычного, но ничего такого, что бросилось бы в глаза.
— Поехали? — сказал он.
— Поехали.
Мы спустились к машине. Молча. Он открыл мне дверь. Раньше не открывал, а тут вдруг. Мелочь, но я заметила. Чувство вины пахнет не духами. Оно пахнет внезапной вежливостью.
В машине он включил радио. Играла какая-то попса. Он переключил на новости. Я молчала. Он молчал.
На перекрёстке перед нашим домом он спросил:
— Тебе понравился корпоратив?
— Нет.
— Ну да. Светкины конкурсы...
— Не в конкурсах дело, Кость.
Он посмотрел на меня. Быстро, боковым зрением. И отвернулся к дороге.
Мы больше ничего не сказали друг другу в тот вечер. Дома я проверила уроки у Мишки, заварила чай, вылила его, потому что забыла положить заварку, заварила снова. Легла в двенадцать. Костя уже спал. Или делал вид.
Я лежала и смотрела в потолок. На потолке было пятно от протечки, которую мы заделали три года назад. Пятно осталось. Мы всё собирались побелить, но так и не собрались.
Пять месяцев. Квартира к весне. Разведён два года как. Бывшая жена в другом городе. Детей нет.
Я повернулась на бок. Подушка пахла стиральным порошком. Я же стирала бельё вчера. Как обычно.
В субботу я проснулась рано. Шесть утра, за окном темно, декабрь. Костя спал. Мишка спал. Квартира была тихая.
Я пошла на кухню. Открыла шкаф над плитой. Там, за банками с крупой, стояла коробка из-под обуви. В ней я хранила важные бумаги: свидетельство о браке, Мишкино свидетельство о рождении, договор на квартиру, полис, старые квитанции.
Достала коробку. Поставила на стол. Открыла.
Свидетельство о браке лежало сверху. Я взяла его в руки. Потёртые края, печать загса, дата. Двадцать третье мая. В тот день шёл дождь, и Костя забыл зонт, и мы бежали от загса до кафе, и я смеялась, и туфли промокли.
Я положила свидетельство обратно. Достала договор на ипотеку. Тяжёлый, на скрепке, несколько страниц. Нашла страницу с подписями. Моя и его. Рядом. Ровные. Тогда мы оба верили, что подписываем будущее.
Достала график платежей. Нашла карандаш. Стала считать, сколько мы уже выплатили. Считала медленно, цифры плыли, я два раза сбилась и начинала заново. На полях написала сумму. Обвела. Потом поставила рядом вопросительный знак.
К семи я сложила всё обратно в коробку. Убрала за банки. Сварила кашу Мишке. Нарезала хлеб.
Костя вышел в девять. Потянулся, зевнул, налил кофе.
— Мишка ещё спит?
— Ушёл на плавание. Я его отвезла к восьми.
— А, ну ладно.
Он сел за стол. Намазал масло на хлеб. Посмотрел на меня.
— Ты чего такая?
— Какая?
— Не знаю. Напряжённая.
— Я нормальная.
Он жевал хлеб и смотрел в телефон. Я пила чай и смотрела на его руки. На безымянном пальце кольцо. Такое же, как у меня. Только у него не поцарапанное.
В понедельник я пришла к Антону Игоревичу. Он сидел в маленьком кабинете на четвёртом этаже, который все называли «каморкой». На столе стопки папок, кружка с надписью «Лучший юрист», ручка без колпачка.
Я положила перед ним свои бумаги. Он раскладывал их медленно, двигал по столу, как карты.
— Ипотека оформлена на обоих.
— Да.
— Кто платит?
— Оба. С моей карты автоплатёж, с его иногда переводом.
— Иногда.
— Ну... последние полгода реже.
Он записал что-то на полях. Потом достал из ящика чистый лист и положил передо мной.
— Ирина Владимировна, я вам скажу неприятную вещь. Если дойдёт до раздела, дача на свекрови вас не касается. Это её собственность. Машина на вас, это плюс. Ипотека пополам, это стандарт. Ребёнок, скорее всего, с вами.
— Скорее всего?
Он поднял глаза.
— В девяноста процентах случаев с матерью. Но если отец будет настаивать и у него есть жильё...
— У него нет жилья. Квартира наша общая.
— Тогда с вами. Но на алименты подавайте сразу. Не тяните.
Я кивнула. Сложила бумаги обратно. Руки были холодные, хотя в кабинете топили. На столе у Антона Игоревича лежала скрепка с облезшей краской. Синяя. Я зачем-то на неё уставилась.
— Ирина Владимировна?
— Да. Спасибо. Я подумаю.
— Думайте. Но если решите, приходите с копиями всего. И с выпиской по ипотечным платежам.
Я забрала бумаги и вышла. В коридоре стояла Вика с ресепшена и разговаривала по телефону. Увидела меня, помахала. Я помахала в ответ.
Обычный понедельник. Обычный офис. Гирлянду уже убрали.
Неделю я ничего не делала. Ходила на работу, кормила Мишку, стирала, гладила рубашки, готовила ужин. Костя вёл себя как обычно. Никаких звонков при мне, никаких задержек. Может, стал осторожнее. Может, Алина ему написала. Может, она ушла, и он решил, что всё обошлось.
А может, нашёл другую. Я не знала. И это было странное чувство. Не незнание пугало. Пугало то, что мне стало почти всё равно.
В среду вечером Мишка спросил:
— Мам, а почему папа не ездит с нами к бабушке?
— Занят.
— Он всегда занят.
— Ну... работа.
Мишка помолчал. Потом сказал:
— У Саньки папа тоже был всегда занят. А потом ушёл.
Я замерла. Мишка ковырял гречку вилкой и не смотрел на меня.
— Пап, ты же не уйдёшь?
Костя в это время был в комнате. Он, наверное, не слышал. А может, слышал. Дверь была открыта.
Я села рядом с Мишкой. Положила руку ему на плечо. Он был тёплый, в пижаме с динозаврами, которую уже перерос, но не хотел менять.
— Мишка, всё будет хорошо.
— Это не ответ, мам.
Двенадцать лет. Они всё понимают. Или чувствуют. Что, в общем, одно и то же.
Через два дня мне позвонила Алина.
Я не знаю, как она нашла мой номер. Может, через общих знакомых. Может, через социальные сети. Мой профиль открытый, я там выкладывала фотографии Мишки с соревнований.
Звонок был в обеденный перерыв. Я сидела в столовой, ела куриный суп.
— Ирина?
— Да.
— Это Алина. Мы... в пятницу...
— Я помню.
Пауза. Я слышала, как она дышит. Тяжело, будто поднялась по лестнице.
— Я хочу вам кое-что сказать. Не по телефону. Можем встретиться?
Я отодвинула тарелку.
— Зачем?
— У меня есть вещи, которые вам нужно увидеть. Переписка. Он мне... он мне писал такое, что вам стоит знать. Для суда. Если вы пойдёте в суд.
Я молчала. Суп остывал. По столовой шёл запах компота.
— Ирина?
— Хорошо. Завтра. Кафе «Берёзка» на Ленина, в час.
— Спасибо.
Она положила трубку. Я доела суп. Вкус я не почувствовала.
Мы встретились в «Берёзке». Маленькое кафе, пластиковые столы, кофе из автомата, на стене календарь за прошлый год. Алина пришла без макияжа. Выглядела старше, чем на корпоративе. Под глазами тени. Зелёного платья не было. Серый свитер, джинсы, кроссовки.
Она достала телефон и положила его экраном ко мне.
— Вот. Смотрите.
Переписка. Костин номер, его фото на аватарке. Та фотография с рыбалки, которую я сама когда-то сделала.
Я листала медленно. Не читала каждое слово. Выхватывала кусками.
«Ты моя единственная».
«К весне всё решим».
«Она давно в прошлом».
«Ребёнка не было. Так получилось».
Я остановилась на последнем. Перечитала. Ещё раз. Ребёнка не было. Так получилось.
Мишка. Двенадцать лет. Динозавры на пижаме. Плавание по вторникам и четвергам. Гречка с маслом.
Ребёнка не было.
Я положила телефон на стол. Экран погас.
— Вы можете переслать мне это?
— Уже переслала. На вашу почту. Я нашла её на сайте компании.
Я кивнула. Алина сидела напротив, грела руки о чашку. Кофе из автомата, на пенке лопнул пузырь.
— Он мне звонил, — сказала она. — После корпоратива. Три раза. Я не взяла. А потом написал: «Она псих, не верь ей».
Она повернула телефон и показала.
«Она псих, не верь ей. Мы давно не вместе. Просто она не отпускает».
Я прочитала. Закрыла глаза. Открыла.
— Знаете, что самое смешное? — сказала я.
— Что?
— Я утром погладила ему рубашку. Голубую. Он в ней сейчас на работе.
Алина ничего не ответила. Мы сидели в тишине. За окном проехал автобус. На столе лежала салфетка, свёрнутая треугольником.
Домой я ехала на маршрутке. Не потому что машина была занята, а потому что хотела ехать долго. Смотреть в окно. Думать.
Только думать не получалось. Вместо мыслей были картинки. Костя на рыбалке, фото для аватарки. Костя в голубой рубашке. Костин кефир из холодильника. Мишкины динозавры. Ипотечный договор. Скрепка с синей краской. Свидетельство о браке. Двадцать третье мая. Дождь.
На остановке вышла не на своей. Прошла квартал пешком. Было холодно, я забыла перчатки. Пальцы покраснели. У подъезда сидел соседский кот, толстый, рыжий. Он посмотрел на меня так, будто всё знал.
Поднялась на третий этаж. Открыла дверь. В квартире пахло жареной картошкой. Мишка стоял у плиты.
— Мам, я сам!
— Что сам?
— Картошку. Папа сказал, чтоб я попробовал.
На сковородке лежали кривые кусочки, одни пригорели, другие были сырые. Мишка стоял в фартуке, который был ему до колен.
— Молодец, — сказала я.
И заплакала. Прямо тут, у плиты, рядом с пригоревшей картошкой и сыном в великоватом фартуке. Не от горя. От чего-то другого. От того, что двенадцатилетний мальчик жарит картошку, а его отец написал чужой женщине «ребёнка не было».
Мишка испугался.
— Мам? Что? Я пережарил?
Я обняла его. Крепко. Он пах подсолнечным маслом и своим детским шампунем, который уже давно был не детский, но он продолжал покупать тот же.
— Нет, Мишка. Всё отлично. Просто день такой.
Я поговорила с Костей в воскресенье вечером. Мишка был у друга. Квартира была пустая.
Костя сидел на кухне, смотрел матч. Я выключила телевизор.
— Эй, ты чего?
— Сядь.
Он сел. Посмотрел на меня. И, кажется, всё понял ещё до того, как я открыла рот. Но не подал виду.
— Что случилось?
— Алина.
Он не вздрогнул. Не побледнел. Просто перестал двигаться. Как персонаж в фильме, когда нажимают на паузу.
— Что Алина?
— Она была на корпоративе. Я с ней говорила. Она мне всё показала.
Тишина. Холодильник загудел. Часы на стене тикали. За окном кто-то хлопнул дверью машины.
— Ир, это не то, что ты думаешь.
Я не стала отвечать на эту фразу. Потому что это всегда «не то, что ты думаешь». Каждый раз. В каждой истории.
— Ты сказал ей, что разведён. Что у тебя нет ребёнка. Что я в другом городе.
Он потёр переносицу. Отвёл взгляд.
— Я... ну... это было глупо, да. Но между нами ничего серьёзного.
— Пять месяцев, Кость. Квартира к весне.
Он замолчал. Надолго. Потом встал. Подошёл к окну. Стоял спиной ко мне.
— Ир, давай не будем...
— Что?
— Ну... рушить всё. Ради одной ошибки.
— Одной.
— Ну да. Я лажанул. Признаю. Но это же не причина ломать семью.
Я смотрела на его спину. На голубую рубашку, которую я гладила. На его затылок, где начинала пробиваться седина. На его руки, которые держались за подоконник.
— Ты написал «ребёнка не было». Про Мишку. Нашего сына.
Он обернулся. В его глазах было что-то новое. Не вина. Не стыд. Страх. Он понял, что это не пройдёт как обычная ссора.
— Ир...
— Мне нужно время.
— Сколько?
— Не знаю. Но рубашки гладь сам.
Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Это... это из-за рубашек?
— Нет, Кость. Это из-за того, что ты стёр нас. Меня и Мишку. Нас просто не существовало в твоей второй жизни. Мы были... как то пятно на потолке. Неудобное, но привычное.
Он ничего не сказал. Сел обратно. Взял кружку, которая стояла на столе. Она была пустая, но он всё равно поднёс её к губам. И только потом поставил.
Прошла неделя. Костя спал на диване. Мишке мы сказали, что папа простудился и не хочет заражать. Мишка, кажется, не поверил, но не спорил.
Я сходила к Антону Игоревичу ещё раз. Принесла копии. Выписку по ипотечным платежам распечатала на рабочем принтере, когда никого не было. Бумага вышла криво, одна страница замялась. Я распечатала заново.
Антон Игоревич разложил всё на столе. Поправил очки.
— Вот что я вам скажу. Квартира пополам. Это закон. Но если вы докажете, что платили больше, можно попробовать увеличить долю. Сложно, но можно.
Я кивнула.
— Алименты на ребёнка стандартные, двадцать пять процентов от дохода.
— А если он уволится?
— Тогда от средней по региону. Но это другая история.
Он помолчал. Покрутил ручку без колпачка.
— Ирина Владимировна, я не психолог. Но вы подумайте ещё. Бумаги подождут.
— Я думала месяц.
— Месяц мало.
— Для чего?
— Для решения, с которым придётся жить дальше.
Я собрала бумаги. Одна выписка упала на пол. Подняла. Уголок загнулся.
В четверг Костя пришёл домой с цветами. Розы. Пять штук. В целлофане, из ларька у метро, где они стоят в вёдрах с водой.
— Это тебе.
Я взяла. Поставила в банку, потому что ваза была на антресоли, а лезть не хотелось.
Он сел рядом.
— Ир, я всё понимаю. Я виноват. Я готов... я не знаю, что делать, но я готов.
Он говорил сбивчиво. Не как обычно. Обычно Костя говорил уверенно, с паузами в нужных местах. А тут слова лезли друг на друга.
— Я с ней больше не общаюсь. Удалил номер. Удалил переписку. Всё.
— Переписку я уже видела.
Он дёрнулся.
— Она тебе...
— Да.
— Господи.
Он закрыл лицо руками. Просидел так минуту. Может, две.
— Мне стыдно, — сказал он глухо, через ладони.
Я не ответила. Не потому что не верила. А потому что «стыдно» ничего не меняло. Стыдно и «ребёнка не было» жили в одном человеке. И мне нужно было понять, можно ли с этим жить дальше.
Прошёл месяц. Январь. Новый год мы встречали втроём, как обычно. Мишка загадал желание под бой курантов. Я загадала тоже. Не скажу какое.
Костя старался. Это было видно. Приходил вовремя, помогал с ужином, забирал Мишку с плавания. Починил наконец кран. Стал гладить рубашки сам, криво, с заломами, но сам.
Я смотрела на это и чувствовала странную вещь. Не прощение. Не злость. Что-то среднее. Как будто стоишь на льду реки и не знаешь, выдержит он или нет.
В конце января Алина написала мне. Коротко: «Ирина, я уехала из города. Устроилась на новую работу. Хотела сказать, что вы сильная. Простите за всё».
Я прочитала сообщение в маршрутке, по дороге домой. За окном шёл снег. На стекле кто-то пальцем нарисовал смайлик. Грустный, с опущенными уголками рта.
Я не ответила Алине. Не потому что злилась на неё. Просто не знала, что написать. «Спасибо»? «Удачи»? «Я тоже уехала бы, если бы могла»?
Телефон погас. Я убрала его в карман.
В феврале я подала на развод.
Костя не ожидал. Он думал, что всё наладилось. Что кран и рубашки работают. Что время лечит. Что если молчать достаточно долго, проблема испарится.
Он пришёл домой, увидел бумаги на кухонном столе и сел. Не на стул. На пол. Прямо так, в куртке и ботинках. Спиной к холодильнику.
— Ир, нет.
— Кость.
— Нет. Подожди. Давай поговорим.
— Мы говорили.
— Давай ещё раз.
Я села напротив него на табуретку. Ту самую, на которой сидела, когда увидела сообщение «Скучаю. Когда?».
— Ты знаешь, что меня сломало?
Он поднял глаза. Красные.
— Не то, что ты ей писал. И не квартира к весне. И даже не то, что разведён. Меня сломало «ребёнка не было». Ты нас вычеркнул, Кость. Не из жизни, из существования. Мишки для тебя не было. Меня не было. Мы были просто помехой.
Он молчал. По щеке поехала слеза. Одна. Он вытер её тыльной стороной ладони, быстро, по-мужски.
— Я не это имел в виду.
— А что ты имел в виду, когда писал «ребёнка не было»?
Он не ответил. Потому что ответа не было. Есть вещи, которые нельзя объяснить, переформулировать и упаковать в красивое оправдание.
Развод оформили в апреле. Тихо. Без суда, по обоюдному. Квартиру решили продать и разделить. Мишка остался со мной. Костя снял однушку на окраине. Забрал диван, телевизор и чайник. Рубашки тоже забрал. Все, кроме одной голубой, которую забыл в шкафу.
Я нашла её через неделю. Она висела на плечиках, чуть смятая. Я сняла её, подержала. Потом сложила аккуратно и положила в пакет. Отвезла ему.
Он открыл дверь. Небритый, в футболке, в квартире пахло растворимым кофе и одиночеством.
— Забыл.
— Спасибо.
Мы постояли на пороге. Он смотрел на меня. Я смотрела на него. Четырнадцать лет. Корпоратив с дождём. Черника в банке. Мишка в фартуке.
— Ир... я правда жалею.
— Я знаю.
Я повернулась и пошла к лифту. Он не закрыл дверь, пока я не уехала. Я это слышала. Стояла в лифте и слушала тишину в коридоре.
Мишка привыкал. Медленно. По выходным ездил к Косте. Возвращался тихий, но не грустный. Однажды сказал:
— Мам, папа научился жарить яичницу.
— Хорошо.
— Только пережаривает.
Я улыбнулась. Мишка улыбнулся. Мы сидели на кухне, и на столе стояли две чашки. Не три. Две.
На работе никто ничего не узнал. Или узнали, но молчали. Светка из кадров пару раз посматривала на меня с таким лицом, будто хотела спросить, но не решалась. Костя уволился в мае. Перешёл в другую фирму. Мы больше не пересекались в коридорах.
Гирлянду в зале повесили новую. Без перегоревшей лампочки.
В июне я поехала с Мишкой на дачу к родителям. Мама встретила нас у калитки. Обняла Мишку, потом меня. Долго. Она знала всё. Я рассказала ей по телефону, коротко, без подробностей. Она не стала охать и ахать. Просто сказала: «Приезжайте».
Вечером мы сидели на веранде. Мишка ушёл к соседскому мальчику. Мама принесла чай с мятой.
— Тебе легче?
— Не знаю. Другая.
— Это одно и то же.
Она помолчала. Потом поставила чашку на перила.
— Ир, ты правильно сделала.
— Ты не говорила так раньше.
— Раньше я не всё знала.
Мы сидели и смотрели на огород. Грядки с укропом, старый куст смородины, шланг, свернутый кольцом. Комары. Вечернее солнце. Воздух пах нагретой землёй.
— Мам, помнишь, ты мне давала серьги? На сорокалетие.
— Помню.
— Я их носила на тот корпоратив.
— И что?
— Ничего. Просто вспомнила.
Чай остыл. Я допила его всё равно. Мята на дне чашки. Небо стало тёмно-синим. Где-то далеко залаяла собака.
Мишка прибежал с поцарапанной коленкой и счастливым лицом.
— Мам, а у Димки велик новый!
— Здорово.
— А мне купишь?
— Посмотрим.
Он убежал обратно. Калитка хлопнула. Мама посмотрела на меня.
— Жить будешь.
Я кивнула. Убрала чашку со стола. Перевернула её вверх дном на полотенце, как делала мама, как делала бабушка, как делала я сама двадцать лет. Постояла ещё минуту на веранде.
Потом зашла в дом, включила свет и стала застилать кровать. Подушка пахла старым шкафом и летом. Простыня была свежая, с рисунком в мелкий цветочек.
Я легла. За стеной было слышно, как мама моет посуду. Тихо, аккуратно, ставит тарелки одну на другую.
Закрыла глаза.