Лариса Геннадьевна узнала, что муж уходит, не от него. От бухгалтера. Та позвонила в среду вечером, голос был странный, будто извинялась за погоду.
— Лариса Геннадьевна, я просто хотела уточнить. Виктор Палыч сказал переоформить договор аренды на Кривцову. Это ведь согласовано с вами?
Кривцова. Фамилия ничего не значила. Лариса даже переспросила, как пишется. Бухгалтер продиктовала по буквам и замолчала. В трубке было слышно, как кто-то двигает стул.
— Согласовано, — сказала Лариса и нажала отбой.
Она не знала никакой Кривцовой. Но слово «согласовано» вылетело само, как бывает, когда человек ещё не понял, что произошло, а тело уже пытается сохранить лицо.
Чайник на плите начал свистеть. Лариса выключила газ, достала чашку, поставила на стол. Чай заваривать не стала. Просто сидела с пустой чашкой и смотрела на холодильник, где магнитом из Анапы была прижата квитанция за электричество.
Виктору она позвонила через сорок минут. Не сразу, потому что сначала зачем-то перебрала аптечку в ванной. Выбросила просроченный валокордин, нашла старый пластырь, порезала палец о блистер с аспирином. Палец она заклеила, и только тогда набрала номер мужа.
Он ответил на третий гудок.
— Кривцова, — сказала Лариса. Больше ничего.
Пауза была короткой. Виктор вообще не умел долго молчать. За тридцать семь лет брака Лариса слышала от него тишину, может, раз пять. И каждый раз это означало, что дело серьёзное.
— Лар, давай не по телефону.
— А как? По факсу?
Он не засмеялся. Обычно он подхватывал любую шутку, даже плохую. А тут просто повторил:
— Не по телефону. Я завтра приеду.
Он не приехал ни завтра, ни послезавтра. Приехал в пятницу, ближе к обеду. Лариса к тому моменту уже знала и про Кривцову, и про переоформление, и про съёмную квартиру на Комсомольском проспекте. Узнала не из интернета. Из разговора с Тамарой, их общей знакомой, которая стригла полгорода и знала про чужие разводы раньше, чем участники.
— Лариска, ты только не падай, — Тамара курила в трубку, и было слышно, как щёлкает зажигалка. — Он с ней уже год. Она из налоговой, кстати. Сорок два года, двое детей. Один в кадетке.
— При чём тут кадетка?
— Ну, я к слову.
Лариса положила трубку и подумала, что к слову тут вообще ничего не бывает. Тамара никогда не говорила просто так. Она всегда выкладывала факты как карты на стол, вроде бы щедро, но главный козырь прятала.
Козырь пришёл позже. Когда Виктор всё-таки сел напротив неё на кухне, поставил локти на стол и сказал то, чего она ждала, но надеялась не услышать.
— Я ухожу. Лар, мне шестьдесят шесть. Я не хочу доживать. Я хочу пожить.
Она посмотрела на его руки. Большие, в мелких шрамах от старого гаража, с обручальным кольцом, которое он не снял. Или забыл снять.
— А бизнес?
— Бизнес мой.
— Наш.
— Лар. Юридически мой. Ты знаешь.
Она знала. В этом и была вся беда.
Бизнес они начинали вместе. В девяносто третьем, когда Виктор ушёл с завода и решил торговать стройматериалами. Лариса тогда работала в школе, вела химию и получала столько, что шутка «зарплата учителя» уже даже не была шуткой.
Первый склад они арендовали на окраине Перми, в бывшей котельной. Пол был бетонный, потолок тёк, от стен пахло мазутом. Лариса красила стены сама. Не потому что экономили. Экономили тоже. Но она красила, потому что это был их проект, их шанс, их дело. Виктор возил, грузил, договаривался. Лариса считала, сортировала, писала накладные от руки, вела тетрадки, где дебет и кредит сходились не всегда.
Оформили всё на Виктора. Тогда об этом не думали. Ну, на мужа, логично. Он же главный. Он же будет ездить, подписывать, разговаривать. Лариса подписала доверенность и вернулась к своим накладным.
Через пять лет у них было два склада. Через десять, небольшой магазин и постоянные клиенты из пригородов. Виктор любил говорить на застольях, что бизнес построил с нуля, своими руками. Лариса сидела рядом и кивала. Ей казалось, что это нормально. Что муж так поддерживает свою уверенность. Что все видят, как она тоже работает. Что не нужно доказывать очевидное.
Очевидное оказалось невидимым.
Когда Виктор сказал «юридически мой», он не врал. ИП было его. Договор аренды его. Машины его. Даже печать с его фамилией. Лариса за тридцать лет не поставила свою подпись ни на одном учредительном документе. Только на накладных. Только на актах. Только там, где её имя стояло мелким шрифтом, а Виктор был крупным.
— Я тридцать лет работала, — сказала она в ту пятницу.
Виктор потёр переносицу. Он всегда так делал, когда не хотел спорить, но и уступать не собирался.
— Лар, ну давай по-человечески. Квартира твоя. Машина твоя. Дача твоя. Я ничего не прошу.
— Ты не просишь, потому что забираешь бизнес.
— Я его не забираю. Он и так мой.
Она хотела сказать что-то ещё. Про девяносто третий, про котельную, про мазут и краску, про те накладные, которые она писала ночами, пока он спал. Но слова не шли. Вместо них пришло странное чувство: будто стол между ними стал шире. Будто кухня, в которой они прожили двадцать восемь лет, вдруг стала чужой.
Виктор встал. Забрал куртку с вешалки. У двери обернулся.
— Я оставлю тебе контакт адвоката. Хороший мужик. Разберётесь.
Дверь закрылась. Лариса услышала, как лифт поехал вниз. Потом стало тихо.
Она встала, подошла к раковине и начала мыть его чашку. На автомате. Двумя движениями. Так же, как делала это тридцать семь лет подряд.
На полпути остановилась. Поставила чашку обратно на стол, грязную. И впервые за вечер заплакала.
Первую неделю после ухода Виктора Лариса почти не выходила из дома. Не потому что пряталась. Просто не понимала, куда идти. Тридцать семь лет её утро начиналось одинаково: чайник, завтрак, голос мужа из ванной, список дел на сегодня. Теперь чайник закипал, а список был пустой.
Дочь Алёна звонила из Екатеринбурга каждый вечер.
— Мам, ты ела?
— Ела.
— Что ела?
Лариса не помнила, что ела. Кажется, бутерброд. Или яйцо. Или ничего.
— Нормально ела, Алён. Не дави.
— Я не давлю. Я волнуюсь.
Алёна работала в логистической компании, у неё было двое детей, муж-программист и кредит за трёхкомнатную. Приехать она не могла, и обе это понимали. Лариса говорила «не надо», Алёна говорила «я попробую», и обе знали, что не получится. Не сейчас.
Сын Денис жил в Москве. Он позвонил один раз, коротко, голос был деловой.
— Мам, если нужен юрист, я найду. Скинь данные по бизнесу.
— Какие данные?
— Ну, документы. ИНН, договоры.
— У меня ничего нет, Денис. Всё у отца.
Пауза. Потом Денис сказал:
— Ладно, разберёмся.
Он не перезвонил ни через день, ни через три. Лариса не обиделась. Денис всегда был такой: включался быстро, перегорал ещё быстрее. В школе бросил карате, потом гитару, потом бокс. Виктор говорил: «В меня пошёл, деловой». Лариса думала: скорее в себя.
На восьмой день она пошла в магазин за хлебом и встретила соседку Зою Ивановну. Зоя жила этажом ниже, ей было семьдесят три, и она знала всё обо всех, не из вредности, а потому что стены в доме были тонкие, а слух у неё оставался удивительно хороший.
— Лариска, я слышала. Виктор ушёл?
Лариса кивнула.
— К молодой?
Снова кивнула.
Зоя поправила берет и посмотрела на Ларису так, как смотрят на кошку, забравшуюся на дерево.
— Ты плачешь?
— Нет.
— Врёшь. Глаза красные. Ладно, пойдём чай пить. Я пирог испекла, кривой, правда, но вкусный.
Лариса не хотела чай. Не хотела пирог. Не хотела разговор. Но почему-то пошла. Может, потому что идти домой в пустую квартиру было ещё хуже.
У Зои на кухне было тесно, жарко и пахло яблоками. Пирог действительно был кривой. Один край поднялся, другой осел. Зоя резала его большим ножом, не глядя, и говорила:
— Мой Коля, царство ему небесное, тоже хотел уйти. В восемьдесят первом. К продавщице из «Океана». Знаешь, что я сделала?
— Что?
— Ничего. Просто собрала его чемодан. Поставила у двери. Он посмотрел на чемодан, потом на меня, потом снова на чемодан. И остался.
Зоя положила кусок пирога на тарелку с трещиной и подвинула к Ларисе.
— Но у тебя другой случай. Твой ушёл. И забрал не чемодан.
Лариса взяла вилку. Пирог оказался действительно вкусный. Яблоки были кисловатые, тесто чуть сыроватое внутри, но это было первое за неделю, что она ела с аппетитом.
— Зоя Ивановна, мне шестьдесят четыре. У меня нет работы, нет дохода, нет бизнеса. Квартира есть, да. Машина есть. Но жить на что?
Зоя жевала пирог и смотрела в окно.
— А пенсия?
— Восемнадцать тысяч.
Зоя перестала жевать.
— Маловато.
— Маловато.
Обе замолчали. За стеной соседский телевизор показывал новости. Диктор говорил что-то про курс доллара. Лариса подумала, что курс доллара впервые в жизни касается её напрямую, потому что на восемнадцать тысяч нужно прожить месяц, а квитанция за коммуналку сожрёт половину.
— Знаешь, — сказала Зоя, — моя племянница Надя, она в Кунгуре живёт, тоже осталась одна в пятьдесят восемь. Муж не ушёл, умер. Она начала вязать шапки и продавать на рынке. Сейчас у неё интернет-магазин. Не шучу.
— Я не умею вязать.
— А что умеешь?
Лариса задумалась. Странный вопрос. За тридцать семь лет она умела всё, что нужно было Виктору: считать, договариваться с поставщиками, вести учёт, разруливать проблемы с клиентами, находить, где купить дешевле, и объяснять, почему продать дороже. Но это всё было «при муже». Как приставка, которую убрали из слова, и слово потеряло смысл.
— Я умею работать, — сказала она тихо.
— Ну вот. Это уже кое-что.
Контакт адвоката, который обещал Виктор, пришёл по смс через два дня. Номер и имя: Глеб Аркадьевич. Лариса записала на бумажку и положила под сахарницу. Звонить не стала.
Вместо этого пошла к своему юристу. Точнее, к юристу, которого нашла Алёна по интернету. Молодая женщина, лет тридцати пяти, звали Ирина Васильевна. Кабинет на третьем этаже бизнес-центра, окно во двор, на подоконнике кактус и стакан из-под кофе.
Ирина слушала молча. Лариса рассказывала сбивчиво. Начала с конца, потом вернулась к началу, потом запуталась в датах. Ирина не перебивала. Только иногда записывала что-то в блокнот.
Когда Лариса закончила, Ирина откинулась на стуле и побарабанила пальцами по столу.
— Лариса Геннадьевна, я вам сейчас скажу неприятное.
Лариса сжала ручки сумки.
— Юридически бизнес оформлен на мужа. ИП его. Вы не учредитель, не совладелец, не партнёр. Доказать ваш вклад в бизнес через суд можно, но это долго, дорого и результат непредсказуемый.
— Но я тридцать лет работала.
— Я понимаю. Но работали вы неофициально. Трудовой договор был?
— Нет.
— Зарплату получали?
— Нет. Всё было общее. Из кассы брали.
— Расписки, переводы, выписки?
Лариса покачала головой.
Ирина помолчала. Потом открыла ящик стола, достала визитку и подвинула к Ларисе.
— Это медиатор. Специалист по переговорам при разводах. Иногда через разговор получается больше, чем через суд. Особенно если муж не хочет публичного скандала.
Лариса взяла визитку. Картон был плотный, с тиснением. Имя она не запомнила.
— А если через суд?
— Тогда нужны хоть какие-то документы. Чеки, переписки, свидетели. Что-то, что покажет, что вы участвовали в бизнесе не как жена, а как партнёр.
Лариса вышла на улицу и села на лавку у бизнес-центра. Март, снег уже рыхлый, с крыши капало. Она достала телефон, открыла контакты, посмотрела на номер Виктора. Не позвонила. Открыла фотографии и стала листать назад. Дача. Алёнкины дети. Новый год. Склад. Магазин.
Магазин. Она остановилась на фотографии трёхлетней давности. Вывеска «СтройДвор», под ней Лариса в рабочем фартуке, с калькулятором в руке. На заднем плане стеллажи с плиткой. Она помнила тот день. Инвентаризация, они закончили в одиннадцать вечера, Виктор уехал раньше, а она осталась пересчитывать остатки.
На фотографии она улыбалась. Кому, не помнила. Может, камере. Может, себе.
Месяц Лариса прожила в состоянии, которое сама потом назвала «замороженным». Она ходила в магазин, платила за квартиру, звонила Алёне, кормила голубей на балконе (зачем, не знала, голуби её раздражали) и думала. Не о Викторе. О себе.
Это было непривычно. За тридцать семь лет она думала о бизнесе, о муже, о детях, о поставщиках, о клиентах, о прайсах, о скидках, о дачной крыше, о Алёнкиной школе, о Денисовом институте, об анализах свекрови, о давлении мужа, о новых обоях, о старых батареях. О себе она не думала примерно никогда.
А тут вдруг оказалось, что «себе» некуда приткнуться. Лариса Геннадьевна Косарева, шестьдесят четыре года, образование высшее (химфак, Пермский университет, 1984), трудовой стаж официальный: одиннадцать лет в школе. Остальное мимо бумаг.
Она стояла у зеркала в ванной и разглядывала своё лицо. Морщины у глаз, седина на висках (краска уже месяц как смылась, а новую покупать руки не дошли), мешки под глазами. Обычная женщина. Не красавица, не уродина. Из тех, кого не замечают в очереди.
Однажды она разбирала сумку. Старую, большую, коричневую, которую Виктор подарил ей на какой-то юбилей и которую она таскала на склад. В боковом кармане нашла сложенный вчетверо лист. Развернула.
Это была квитанция. Оплата за партию кафельной плитки, 2019 год. Семьсот двадцать тысяч рублей. Оплачено с карты Косаревой Л.Г.
Лариса села на пол прямо в прихожей и перечитала квитанцию три раза. Потом четвёртый. Сумма прыгала перед глазами, как будто цифры не хотели стоять на месте.
Она вспомнила. В девятнадцатом у Виктора заблокировали карту. Что-то с банком, какая-то проверка. Он попросил оплатить с её карты, Лариса перевела, партию привезли, плитку продали. Виктор вернул деньги наличными. Или не вернул? Она не помнила.
Но квитанция была.
Она позвонила Ирине Васильевне.
— У меня есть документ. Квитанция об оплате. Моя карта, на счёт поставщика.
— Сумма?
— Семьсот двадцать тысяч.
Ирина помолчала.
— Это не решит всё, Лариса Геннадьевна. Но это уже не ноль.
— А что ещё нужно?
— Выписки. По вашей карте. За все годы, сколько найдёте. Если вы платили поставщикам, оплачивали аренду, покупали товар со своего счёта, каждый перевод это след.
Лариса записала на той же квитанции, на обороте: «выписки, карта, банк». Буквы были кривые, ручка плохо писала.
— И ещё, — добавила Ирина. — Фотографии. Любые, где вы на рабочем месте. С товаром, с документами, с клиентами. Даже из соцсетей мужа, если там есть.
В банк Лариса пошла на следующий день. Там было много людей, пахло моющим средством, электронная очередь мигала красным. Она взяла талон, села на стул у стены и ждала сорок минут.
Оператор, молодой парень с бейджиком «Артём», смотрел в монитор.
— За какой период выписка?
— За все годы.
— Все?
— С две тысячи восьмого. Раньше карты не было.
Артём посмотрел на неё поверх очков. Потом снова в монитор.
— Это будет большой документ. Могу на почту скинуть.
— Скиньте.
Она назвала почту. Артём набирал медленно, одним пальцем. Лариса смотрела, как он тыкает в клавиши, и думала, что её внуку Мишке пять лет, а он уже печатает быстрее.
Выписка пришла вечером. Лариса открыла файл на ноутбуке. Ноутбук был старый, Алёнин, который та оставила при последнем визите со словами «мам, пользуйся, мне новый купили». Файл открывался долго. Экран мигал, курсор крутился.
Когда открылся, Лариса увидела столбцы цифр. Много столбцов. Много цифр. Она начала искать переводы на поставщиков и поняла, что не помнит названия половины фирм.
Закрыла ноутбук. Потом открыла. Потом налила чай и забыла про него. Чай остыл, пока она выписывала на тетрадный лист суммы, которые показались знакомыми.
К полуночи у неё было семнадцать строк. Семнадцать переводов с её карты на счета, связанные с бизнесом. Общая сумма, если она не ошиблась в сложении, около двух миллионов восьмисот тысяч рублей за шесть лет.
Она ошиблась. Пересчитала. Получилось два миллиона девятьсот. Потом два миллиона семьсот. Каждый раз выходило по-разному. Лариса разозлилась, ткнула не в ту ячейку, случайно закрыла окно и минуту смотрела на рабочий стол, где стояла заставка с чьим-то морем.
Открыла снова. Пересчитала утром, на свежую голову. Два миллиона восемьсот сорок тысяч. Плюс-минус.
— Плюс-минус, — повторила она вслух и криво улыбнулась. Виктор бы сказал: «Плюс-минус не бывает, бывает точная цифра».
С квитанцией и выписками Лариса снова поехала к Ирине. Та листала распечатки, делала пометки карандашом. Карандаш был простой, с погрызенным концом.
— Тут есть на что опереться, — Ирина подвинула один лист. — Вот эти три перевода, они на счёт вашего основного поставщика. Суммы крупные, регулярные. Это хорошо.
Лариса кивнула.
— Но суд это одна история. Есть другая.
Ирина закрыла папку и посмотрела на Ларису.
— Вам шестьдесят четыре. Суд может идти год, полтора. Адвокат стоит денег. Экспертизы стоят денег. Муж наймёт хорошего юриста, потому что ему есть что терять. Вы готовы?
Лариса молчала. За окном проехал трамвай, и стёкла задрожали.
— А если не судиться?
— Тогда переговоры. У вас теперь есть аргумент. Раньше не было. Покажите мужу выписки. Не угрожайте, просто покажите. Скажите: «Я готова к суду, но предлагаю договориться».
— Он не согласится.
— Может, и не согласится. Но человек, которому есть что терять, обычно считает быстрее, чем думает.
Лариса забрала папку. На лестнице остановилась, прислонилась к стене. Стена была холодная, штукатурка в трещинах. Она стояла минуту или две, потом вышла на улицу и села в маршрутку.
В маршрутке играло радио. Какая-то женщина рассказывала про курсы самозанятых. Лариса не слушала. Потом стала слушать. Женщина говорила про то, как зарегистрироваться, как выставлять счета, как платить налоги. Голос был быстрый, деловой, с характерным уральским «о».
Лариса вышла на своей остановке и поняла, что не помнит, о чём думала всю дорогу. Но в голове застряло слово «самозанятая».
С Виктором она встретилась в кафе. Не дома. Дом казался ей неправильным местом для такого разговора. Дома она была женой. В кафе она была кем-то другим. Пока не понимала кем, но чувствовала разницу.
Виктор пришёл в новой куртке. Лариса заметила и ничего не сказала. Он сел, заказал кофе. Она заказала чай. Официант ушёл.
— Лар, я рад, что ты позвонила, — начал Виктор.
— Подожди.
Она достала из сумки папку. Положила на стол. Виктор посмотрел на папку, потом на неё.
— Что это?
— Выписки с моей карты. За шесть лет. Переводы на поставщиков, на аренду, на транспорт. Моя карта, мои деньги.
— Лар...
— Два миллиона восемьсот. Плюс-минус.
Виктор не взял папку. Он смотрел на неё так, как будто увидел незнакомого человека.
— Ты к юристу ходила?
— Ходила.
— И что юрист?
— Юрист сказала, что с этими документами можно в суд. Но я не хочу в суд. Я хочу договориться.
Официант принёс кофе и чай. Виктор машинально насыпал сахар. Два куска, как всегда. Лариса знала. Она всё ещё знала про него всё. Он про неё уже нет.
— Что ты хочешь?
— Компенсацию. За тридцать лет работы. И долю от стоимости бизнеса.
— Какую долю?
— Половину.
Виктор засмеялся. Коротко, зло.
— Лар, ты серьёзно? Половину?
— Серьёзно.
— Бизнес стоит... ты вообще знаешь, сколько он стоит?
— Знаю. Я там тридцать лет проработала. Лучше тебя знаю.
Он замолчал. Размешивал сахар ложкой, хотя сахар давно растворился. Ложка стучала о стенки чашки. Мелкий, раздражающий звук.
— Я подумаю, — сказал он.
— Подумай.
Лариса встала. Папку оставила на столе.
— Это копия. Оригиналы у юриста.
Вышла из кафе и поняла, что руки трясутся. Дошла до скамейки, села. Достала телефон. Не для того чтобы кому-то звонить. Просто чтобы держать что-то в руках.
Виктор позвонил через три дня. Голос был другой. Не деловой, не злой. Уставший.
— Двадцать процентов. И два миллиона компенсации.
— Тридцать. И три.
— Лар, ты торгуешься как на базаре.
— Я на базаре тридцать лет проработала, Вить. Научилась.
Он помолчал. Она слышала, как на его стороне что-то звякнуло. Ключи или мелочь в кармане.
— Двадцать пять и два с половиной.
— Тридцать. И три. Последнее слово.
Он бросил трубку. Лариса подумала, что всё сорвалось. Пошла на кухню, включила чайник. Чайник не успел закипеть, когда телефон зазвонил снова.
— Ладно. Тридцать и три. Но оформляем через нотариуса, и ты подписываешь, что больше претензий нет.
— Хорошо.
— И ещё.
— Что?
Пауза.
— Лар, ты правда знала бизнес лучше меня?
Она не ответила. Просто положила трубку. Чайник свистнул. Она выключила газ и налила себе чай в ту самую чашку, которую не домыла в первый вечер. С тех пор чашка стояла на полке чистая. Лариса не помнила, когда её помыла. Может, через день. Может, через неделю. Это было неважно.
У нотариуса всё заняло два часа. Кабинет был маленький, с лампой дневного света, которая чуть гудела. Нотариус, мужчина лет пятидесяти с лысиной и в очках, говорил медленно, зачитывал пункты. Лариса слушала и следила за каждым словом. Виктор сидел напротив и крутил ручку. Та же привычка, что и тридцать лет назад: когда нервничал, крутил что-нибудь в руках.
Подписали. Нотариус заверил. Виктор встал первым.
— Ну вот и всё.
Лариса промолчала. Он вышел, не оглянувшись. Нотариус сложил документы в папку и протянул Ларисе её экземпляр.
— Храните в надёжном месте.
— Спасибо.
Она вышла на улицу. Апрель, солнце было яркое, но холодное. Лариса прижала папку к груди и пошла к остановке. На полпути остановилась. Развернула папку, заглянула внутрь. Документы были на месте. Подпись Виктора, подпись её, печать.
Закрыла папку. Пошла дальше.
Три миллиона и долю Лариса получила в течение двух месяцев. Деньги пришли на карту тремя переводами. Каждый раз, когда приходило уведомление, она открывала его и смотрела на цифры, как будто они могли исчезнуть.
Не исчезли.
Первый месяц она ничего не тратила. Просто знала, что деньги есть. Это чувство было непривычным. Не радость, не облегчение. Скорее, тишина. Как после громкого шума, когда уши ещё звенят, но вокруг уже спокойно.
Алёна спросила:
— Мам, что будешь делать?
— Пока не знаю.
— Может, на море?
— Алён, мне шестьдесят четыре. Какое море.
— Мам, в шестьдесят четыре люди ездят на море. Это нормально.
Лариса не поехала на море. Она поехала на склад. Бывший их склад, который теперь принадлежал Виктору и, видимо, скоро перейдёт к Кривцовой или к кому-нибудь ещё.
Склад выглядел так же. Ворота, рампа, стеллажи внутри. Только вывеска другая: раньше было «СтройДвор», теперь «Строй-Вик». Лариса усмехнулась. Вик. Креативно.
Она не зашла внутрь. Просто постояла у ворот, посмотрела на знакомые стены. Краска, которую она наносила в девяносто третьем, давно облезла. Стены перекрасили, кажется, дважды. Но Лариса помнила, какого цвета был первый слой: бледно-зелёный, потому что другой краски в магазине не было.
Потом она села в машину и поехала домой. По дороге заехала в строительный магазин. Не в их. В чужой. Конкурент, который открылся три года назад на соседней улице.
Внутри было чисто, светло, музыка из колонок, консультанты в жёлтых жилетах. Лариса прошла по залу, посмотрела на выкладку. Плитка, ламинат, краска, инструменты. Прайсы на стойке. Она взяла один, пробежала глазами.
Наценка была высокая. Ассортимент средний. Консультант, парень лет двадцати пяти, подошёл и спросил:
— Вам помочь?
— Нет, спасибо. Я просто смотрю.
Она вышла и села в машину. Сидела минут десять, не заводя мотор. Потом достала телефон и набрала Зою Ивановну.
— Зоя Ивановна, помните, вы говорили про племянницу с шапками?
— Надьку? Помню.
— А можно с ней поговорить?
— Можно. Только она не в шапках уже. Она в пледах. Говорит, пледы сейчас выгоднее. Я лично не понимаю, но она довольна.
Лариса засмеялась. Впервые за два месяца засмеялась по-настоящему, громко, и даже не поняла почему.
С Надей она созвонилась на следующий день. Надя говорила быстро, перескакивала с темы на тему и перебивала сама себя.
— Лариса Геннадьевна, главное что? Главное, чтобы товар знали. Вы стройматериалы знаете?
— Тридцать лет.
— Ну вот. Значит, знаете поставщиков, знаете цены, знаете, что берут и что не берут. Это полдела.
— А вторая половина?
— Вторая половина это интернет. Но это проще, чем кажется. Мне племянник за два вечера всё настроил. Вам внуки помогут.
Внуку Мишке было пять, а внучке Полине восемь. Помочь с интернет-магазином они не могли. Но Алёнин муж Дима мог. Дима был программист, и когда Лариса позвонила и рассказала идею, он слушал молча, потом сказал:
— Тёщ, а сайт нужен или маркетплейс?
— А что лучше?
— Маркетплейс проще. Меньше затрат на старте. Но нужен товар.
— Товар найду.
— Тогда найдите товар. Остальное я сделаю.
Лариса повесила трубку и подумала, что за двадцать лет знакомства с зятем это был их самый длинный разговор.
Товар она нашла за неделю. Не потому что искала специально. Просто позвонила трём поставщикам, с которыми работала раньше, и сказала:
— Это Лариса Косарева. Из «СтройДвора».
Все трое вспомнили. Один, Анвар из Казани, даже обрадовался.
— Лариса Геннадьевна! Куда пропали? Виктор Палыч говорит, вы на пенсии.
— Была на пенсии. Теперь нет.
Анвар засмеялся.
— Что хотите?
— Хочу брать мелким оптом. Фурнитура, крепёж, смесители. То, что в рознице дорого, а у вас по старым ценам.
Анвар помолчал. Потом назвал условия. Условия были хорошие. Может, по старой памяти. Может, потому что Лариса всегда платила вовремя, и поставщики это помнили лучше, чем фамилию на ИП.
Второй поставщик, Геннадий из Челябинска, тоже согласился. Третий, Рустам из Уфы, попросил предоплату.
— Рустам, я двадцать лет с вами работала без предоплаты.
— Лариса Геннадьевна, вы работали от «СтройДвора». А сейчас вы кто?
Вопрос повис в воздухе. Лариса посмотрела на стену, где висел календарь с прошлогодними котятами.
— Самозанятая, — сказала она. Слово было новое, непривычное, колючее. Но честное.
— Ладно, — Рустам вздохнул. — Без предоплаты. Но первая партия маленькая. Посмотрим.
Магазин на маркетплейсе Дима настроил за четыре дня. Точнее, за четыре вечера, после работы, созваниваясь с Ларисой по видеосвязи.
— Тёщ, вот здесь описание товара. Напишите как есть, что это, для чего, размер, вес. Без красивостей.
— А если с красивостями?
— Тогда никто не купит. Людям нужна информация, а не поэзия.
Лариса писала описания вечерами. Кран шаровый полдюйма, латунь, Италия. Смеситель для кухни, с высоким изливом, хромированный. Дюбель-гвоздь 6 на 40, упаковка 100 штук.
Она знала каждый из этих товаров на ощупь. Знала, какой кран течёт через год, какой смеситель клиенты возвращают чаще всего, какие дюбели крошатся от первого удара. Знала не из каталога. Из тридцати лет работы.
Первый заказ пришёл через пять дней. Смеситель. Покупатель из Перми, доставка самовывозом. Лариса упаковала коробку на кухонном столе, заклеила скотчем, написала маркером номер заказа. Руки не дрожали.
Отнесла на пункт выдачи. Девушка на приёмке посмотрела на штрих-код.
— Первый заказ?
— Первый.
— Поздравляю.
Лариса вышла на улицу и стояла минуту у входа. Пермь шумела вокруг: машины, трамваи, прохожие. Обычный день. Обычный город.
Но что-то было другое. Она не сразу поняла что. А потом поняла: она впервые за два месяца не думала о Викторе.
За первый месяц было двадцать три заказа. Немного. Лариса записала в тетрадь: выручка, расходы, чистый доход. Доход был маленький. Меньше пенсии.
Она не расстроилась. Почему-то не расстроилась. Может, потому что знала: первый месяц всегда плохой. Виктор в девяносто третьем за первый месяц продал три мешка цемента и рулон рубероида. Она помнила, потому что сама записывала.
За второй месяц было пятьдесят один заказ. За третий, восемьдесят семь.
Алёна звонила:
— Мам, ты нормально?
— Нормально.
— Что делаешь?
— Работаю.
Алёна замолчала. Потом осторожно:
— Где?
— У себя.
Она не стала объяснять подробности. Алёна поняла. Или не поняла, но переспрашивать не стала.
Денис не звонил. Потом позвонил, через два месяца, по другому поводу. Хотел занять денег. Лариса спросила:
— Сколько?
— Триста тысяч. На полгода. Верну.
Она подумала. Три миллиона от Виктора она не трогала. Это были деньги на чёрный день. Или на белый, она пока не решила.
— Денис, я не дам.
Тишина.
— Мам, мне правда нужно.
— Мне тоже правда нужно. Нужно, чтобы ты научился не занимать у матери каждый квартал.
Он обиделся. Лариса положила трубку и пожалела. Потом передумала жалеть. Потом снова пожалела. Налила чай, забыла выпить. Через час вылила холодный чай в раковину и подумала, что с чаем у неё в последнее время отношения странные: она его заваривает, но редко допивает.
Кстати, о чае. Среди товаров в её магазине чая не было. Но в описании одного смесителя она написала: «Подходит для кухни, где вечно забывают про чайник». Дима увидел и сказал:
— Тёщ, это не описание. Это мемуар.
Но заказы на этот смеситель пошли лучше, чем на другие. Может, совпадение. Может, нет.
К осени у Ларисы было сто пятьдесят заказов в месяц. Она арендовала маленький склад, бывший гараж на окраине, недалеко от дома. Не котельную, как в девяносто третьем. Обычный гараж с бетонным полом и железными воротами.
На воротах она повесила табличку. Просто фамилию: «Косарева». Без «стройдвора», без «вика», без приставок. Своя фамилия. Этого было достаточно.
Нет. Не так. Не «этого было достаточно». Просто другой таблички у неё не было, а заказывать новую было некогда, потому что Анвар из Казани отправил партию раньше срока, и нужно было разгружать.
Разгружала она сама. С помощью Зои Ивановниного внука Кости, студента, которому Лариса платила пятьсот рублей в час. Костя таскал коробки и спрашивал:
— Лариса Геннадьевна, а это тяжело, свой бизнес?
— Тяжело, — отвечала она, записывая номера в тетрадь.
— А зачем тогда?
Она подняла голову и посмотрела на него. Костя стоял с коробкой в руках, рыжий, веснушчатый, в мятой толстовке.
— Потому что умею. И потому что больше некому.
Ответ был простой, и она сама удивилась, как легко он вышел. Будто ждал своей очереди давно.
Виктор позвонил в ноябре. Лариса не сразу узнала номер, потому что он сменил симку. Голос был хриплый.
— Лар, поговорить надо.
— Говори.
— Не по телефону.
Она улыбнулась. Он всегда говорил «не по телефону». Тридцать семь лет одна и та же фраза.
— Хорошо. В кафе на Ленина, завтра в два.
Она пришла вовремя. Он опоздал на пятнадцать минут. Выглядел хуже, чем весной. Похудел, под глазами тени. Куртка та же, новая, но уже помятая.
Сел. Заказал кофе. Два куска сахара.
— Лар, я слышал, ты магазин открыла.
— Не магазин. Торговлю на маркетплейсе.
— Стройматериалы?
— Да.
Он кивнул. Помешал сахар.
— Анвар мне рассказал. Говорит, ты у него берёшь фурнитуру.
— Беру.
— По хорошей цене?
— По нормальной.
Виктор отпил кофе. Лариса ждала. Она знала, что он пришёл не ради фурнитуры.
— У меня проблемы, — сказал он. — Кривцова... в общем, не важно. Бизнес просел. Аренда выросла. Два продавца ушли.
— Мне жаль.
— Нет, тебе не жаль.
Она допила чай и поставила чашку на блюдце.
— Ты прав. Не жаль. Что ты хочешь?
— Хочу, чтобы ты вернулась. В бизнес. Партнёром.
Лариса не ответила сразу. За окном мальчик на самокате проехал по луже и обрызгал прохожего. Прохожий махнул рукой.
— Нет.
— Лар...
— Нет, Вить. У меня своё дело. Маленькое, кривое, из гаража. Но моё.
Он посмотрел на неё долго. Как будто искал что-то в её лице и не находил.
— Ты изменилась.
— Я не изменилась. Я просто перестала ждать, пока ты скажешь «согласовано».
Он не понял. Или понял, но не показал. Встал, застегнул куртку.
— Ладно. Удачи тебе.
— И тебе.
Он ушёл. Лариса осталась. Допивать чай не стала, он уже остыл. Попросила счёт. Официант принёс. Лариса заплатила за двоих.
На выходе из кафе она остановилась. Из кармана достала телефон и открыла приложение маркетплейса. Три новых заказа. Два смесителя и упаковка дюбелей.
Лариса убрала телефон и пошла к остановке. Мимо проехал трамвай, тот же маршрут, что и весной. На стекле кто-то нарисовал пальцем смайлик. Кривой, с одним глазом больше другого.
Она села в следующий трамвай и поехала на склад. Нужно было упаковать заказы.
К новому году у неё было двести заказов в месяц. Не тысяча, не миллион. Двести. Лариса записала цифру в тетрадь и обвела карандашом. Не для красоты. Просто чтобы видеть.
На новогоднем столе у Зои Ивановны было шесть человек. Зоя, Лариса, Костя-студент, Тамара с мужем и Надя из Кунгура, приехавшая с двумя пледами в подарок.
Плед был колючий, из грубой шерсти, но тёплый. Лариса накинула его на плечи и сидела так весь вечер.
Тамара, уже после третьего бокала, наклонилась к Ларисе:
— Лариска, а Виктор-то, говорят, с Кривцовой разошёлся.
— Угу.
— И магазин его вроде как еле тянет.
— Угу.
— Тебе не...
— Нет, Тамара. Не.
Тамара кивнула и потянулась за оливье.
Зоя подвинула Ларисе тарелку с пирогом. Тот же рецепт: яблоки, тесто, кривой край. Лариса взяла кусок.
Мишка, Алёнкин сын, прислал голосовое: «Бабуля, с новым годом, я тебе нарисовал магазин». На рисунке был квадрат с треугольной крышей и надпись «БАБУЛЯ» большими буквами. Буква «У» была задом наперёд.
Лариса посмотрела на рисунок и убрала телефон. За окном начали стрелять фейерверки. Кривые, разноцветные, громкие.
Она накинула плед поплотнее и доела пирог.