Михаил Исаевич Мильчик – личность поистине легендарная: известный искусствовед и неутомимый борец за сохранение памятников истории и культуры. Его интерес и любовь к Русскому Северу начались в далеком 1960 году, когда добраться до многих деревень этого региона можно было только по воде.
Текст: Зинаида Курбатова.
Кроме того, именно Михаил Исаевич стал вдохновителем создания двух музеев нобелевского лауреата, поэта Иосифа Бродского – в деревне Норинская (см.: «Русский мир.ru» №11 за 2017 год, статья «…В каждом из нас Бог») и в Петербурге. Проводив 4 июня 1972 года Иосифа Александровича в аэропорт, откуда тот навсегда улетел из своей страны, Мильчик попросил родителей поэта ничего не трогать в его комнате и тщательно сфотографировал эти 10 квадратных метров. А после смерти родителей Бродского заснял и вторую комнату. Благодаря этим снимкам через много лет удалось создать петербургский музей Иосифа Бродского.
– Всякому, кто собирается на Русский Север, нужно порекомендовать взять с собой вашу книгу «По берегам Пинеги и Мезени», изданную в 1972 году. А как вы сами в первый раз попали в Архангельскую область?
– Я учился на историческом факультете Педагогического института в Ленинграде. Мне очень повезло с учителями. Мы подружились с преподавателем истории Средних веков Моисеем Александровичем Коганом и с педагогом методики преподавания истории Натальей Сергеевной Мичуриной. Время было такое, что в курсах по отечественной истории ничего не говорилось об иконописи и храмовом зодчестве. А мы с другом, тоже окончившим Пединститут, начитались Пришвина, Паустовского, Казакова и хотели увидеть красоты Севера своими глазами. Я тогда уже работал в школе учителем истории. Вместе с тем самым другом, тоже преподавателем истории, мы решили совершить большое путешествие по Русскому Северу летом 1960 года. Хорошо помню день, когда мы отправились в путь. Это было 31 мая: на вокзале, откуда мы ехали в Петрозаводск, купили «Литературную газету» и прочли на последней странице о том, что умер Борис Леонидович Пастернак. Мы очень любили стихи Пастернака, и как-то под знаком этого события, я думаю, в каком-то смысле переломного, мы поехали в Петрозаводск, провели там два дня, а затем на колесном теплоходе отправились в Кижи. Тогда там уже начиналась реставрация, в это время собирали церковь Воскрешения Лазаря XIV века (историческое ее место – восточный берег Онежского озера). Мы гуляли по острову, осматривали погост и вдруг заметили некоторое оживление среди рабочих, занимавшихся сборкой церкви. Поняли, что приехал руководитель: он очень энергично давал указания, критиковал за то, что сруб собирают неправильно. А тут мы, значит, вокруг ходим. И он спросил у нас: «А вы внутри Преображенской были»? Я ответил: «Нет». – «Подождите, я с вами пойду». Он нас повел показать церковь. Это был Александр Викторович Ополовников – человек, благодаря которому и появился музей-заповедник «Кижи». Когда мы прощались, он вдруг, хотя я не просил, дал номер своего телефона: «Будете в Москве, позвоните мне». Позже я так и сделал.
Тогда никаких туристов в Кижах еще не было. Мы сели на рейсовый теплоход, доплыли до поселка Повенец. И захотели на Белое море. А как туда попасть? Ведь по Беломорско-Балтийскому каналу ничего не ходило. Смотрим – стоит баржа. Матросы нас взяли на борт, и мы добрались до Беломорска. Долго плыли, потому что подъемы и спуски на шлюзах были небыстрые. Уже в Кеми, на пристани в Рабочеостровске, нам сказали, что на Соловки ничего не ходит, да и въезд туда запрещен: там находится военно-морской отряд. Однако каким-то образом нам удалось уговорить капитана какого-то катера, и он нас взял. Это было мое первое посещение Соловков.
– Мои родители попали на Соловецкие острова в начале 1970-х, но для этого им пришлось получить бумагу в Академии художеств, где было написано, что молодым преподавателям необходимо увидеть архитектуру архипелага. Попасть туда даже в то время было сложно. А что было на Соловках в 1960 году? И кто там жил помимо военных?
– Обитателей поселка мы почти не видели. В гостинице жила только одна постоялица. Мы подружились, и впоследствии она оказала на меня немалое влияние. Это была Ксения Петровна Гемп. Вы, конечно, знаете ее книгу «Сказ о Белом море», в которой она выступает как историк и этнограф. Но главным делом ее жизни было изучение водорослей. Она была альгологом и работала на агаровом предприятии на Большом Соловецком острове. Ксения Петровна стала нашим экскурсоводом, тем более что в Спасо-Преображенском Соловецком монастыре она побывала незадолго до революции. Никакого музея тогда и в помине не было. Только база военных моряков. Для меня Соловки оказались загадкой, там было много непонятного, например архитектурные формы Спасо-Преображенского собора. Перед поездкой я пытался что-то прочесть об архитектуре Соловецкого монастыря. Но в советское время литературы о Соловках, кроме одной статьи в архитектурном журнале, не было. Я понял, что нужно изучать соловецкие иконы, потому что на некоторых из них изображен монастырь. Я подумал: может быть, эти изображения подскажут, что из древних построек монастыря со временем исчезло.
– Какие открытия удалось сделать, изучая соловецкие иконы? Каких еще интересных людей вы встречали на Соловках в те времена?
– Во второй раз на Соловках я был с Дмитрием Сергеевичем Лихачевым в июле 1966 года. Тогда в Архангельске прошла конференция «Памятники культуры Русского Севера», на которую съехалось много видных специалистов. Там я познакомился с известным реставратором древнерусской живописи Николаем Васильевичем Перцевым и со специалистом по древнерусскому искусству из Русского музея Ириной Яковлевной Богуславской. К этому времени я кое-что прочитал о Соловках и понял, что иконография монастыря открывает неведомые ранее горизонты. Надо сказать, что ею тогда никто не занимался.
Дмитрий Сергеевич Лихачев делал доклад об актуальных проблемах изучения наследия Соловецкого монастыря, который он осторожно называл «комплексом». Слово «монастырь» в его докладе отсутствовало по понятной причине. В программе конференции была поездка на теплоходе на Соловки. Когда мы плыли из Архангельска, я к нему подошел, объяснил, почему меня Соловецкий монастырь интересует. И Лихачев легко согласился стать моим научным руководителем, пригласив прийти в Пушкинский Дом с материалами. Разумеется, он ничего не говорил о том, что был узником Соловецких лагерей в конце 1920-х. Об этом мы все узнали много позже. Диссертация моя называлась «Архитектурные панорамы в древнерусской живописи». Многие детали, которые удалось выяснить, я опущу, но про одну скажу. С моей точки зрения, удалось доказать, что до пожара 1923 года Спасо-Преображенский собор имел шатровое завершение. Дмитрий Сергеевич с этим был согласен. Точных данных об этом нет, но есть иконы. А они повторяли более древние изображения.
– Какие еще города и деревни Русского Севера произвели на вас впечатление в первую поездку? Сейчас очень сложно представить, как выглядели тогда Архангельск и Вологда. Как я понимаю, именно эти первые впечатления и сделали вас исследователем и защитником деревянной архитектуры Русского Севера.
– Архангельск в 1960 году был наполовину, если не больше, деревянным. Причем это были не какие-то развалюхи, а прекрасные, чаще всего двухэтажные, добротные дома с резьбой, с очень красивыми крыльцами. Тогда мы там не задержались. Но много позже я написал большую книгу об этом городе – «Первые ворота Российского государства».
Денег у нас с другом в ту поездку было в обрез, мы сели на колесный теплоход, билеты купили палубные – так трое суток плыли до Котласа. И, конечно, шатровые церкви на берегах Северной Двины произвели на нас сильное впечатление, но возможности выйти и осмотреть их как следует у нас не было. Я тогда решил, что сюда надо снова приехать.
Нам очень повезло в Великом Устюге: мы встретились с группой ленинградцев во главе с Федором Михайловичем Морозовым. Это был удивительный человек! Он тогда работал старшим научным сотрудником Эрмитажа по музейному фонду и учету памятников северо-западного европейского искусства. До революции Федор Михайлович учился в археологическом институте, ездил за границу, изучал византийские памятники, был фельдшером во время Первой мировой.
Морозов водил нас по монастырям. Впервые из его уст я услышал подробные рассказы об иконах, об их сюжетах, чего я, конечно, тогда не знал. Доехали до Вологды. У меня с собой был взятый в библиотеке дореволюционный путеводитель Георгия Лукомского, который называется «Вологда в ее старине». И мы ходили по Вологде с этой книгой, но проблема была в том, что автор восхищался деревянными домами и церквями, которых мы не находили. Каменные, слава богу, стояли, хотя и были в плохом состоянии. Все это наводило на печальные размышления. Ведь немцев во время Великой Отечественной в Вологде не было. Разрушений из-за войны не могло быть. Вот это и было мое первое знакомство с Севером. После этого я засел за книги в публичной библиотеке. И это стало, может быть, главным толчком к дальнейшим поездкам и более серьезным исследованиям: с фотоаппаратом, с записями, с предварительной подготовкой. Это были поездки и в Карелию, и в Архангельскую область, и в Коми и так далее – вплоть до Сибири. И так каждый год. В результате этих поездок в 1972 году вышла моя книжка. А потом были еще буклеты, которые в Архангельске издавались для туристов.
– В книге «По берегам Пинеги и Мезени» вы не только о памятниках, но и о людях и ремеслах рассказываете. В одной пинежской деревне вы встречаете гончара, беседуете с ним, и он рассказывает о своем промысле...
– Да, много было интересного. В деревне Нижмозеро на Онежском полуострове я ночевал в доме, хозяин которого рассказал, что долгие годы сидел в лагерях. Я задал вопрос: «За что?» и сначала не сразу понял, о чем он говорил. Он ответил: «За тракторизм посадили. Я им говорю: я трактор только один раз в кино видел. У нас не было тракторов. При чем тут я? Причем тут тракторизм?» Наконец я понял, что его обвинили в троцкизме. Но он не знал, что такое троцкизм, а что такое трактор – знал. Подобных эпизодов было довольно много. Понятно стало, что сталинские репрессии коснулись не только интеллигенции, но и людей, которые к политике не имели даже отдаленного отношения.
– Северяне – люди довольно закрытые, они не очень охотно пускают к себе на ночлег. Никаких гостиниц, даже домов колхозников, естественно, там тогда не было... Как вы договаривались с ними?
– По-разному. Однажды прихожу вечером в деревню Порженское, там замечательная церковь есть, которая сейчас входит в состав Кенозерского национального парка. Ну, как обычно, пытаешься где-то найти место для ночлега. В одну избу сунулся: нет, гости приехали, некуда тебя положить; в другую сунулся – тоже нет места. И тогда я решился на совершенно наглый поступок. В самом центре деревни лег на обочине дороги, положил рюкзак под голову и накрылся курткой. Я догадывался, что не могут люди долго наблюдать такое, выражаясь старым языком, нестроение. Действительно, прошло около получаса, подходит какая-то старушка и говорит: «Ну что, милой, не пускают никуда? Иди ко мне».
Или вот еще один эпизод, который произошел в верховьях Мезени. Мы приплыли на моторке туда около двух часов ночи. Сами понимаете, все спят уже. Только какая-то припозднившаяся парочка гуляет. Спрашиваю у девушки: «А кто здесь пускает постояльцев?» Она говорит: «А тетя Маша. Изба вон там». Я долго стучу в дверь. Из-за нее спрашивают: «Кто это?» Я говорю: «Тетя Маша, это я, Миша». Она не спрашивает, какой такой Миша, и открывает дверь. Нас было трое, и она пустила всех, не спрашивая, кто мы, зачем приехали, к кому. Поставила самовар, напоила чаем. Спать уложила, предупредив: «Уж не взыщите, ватничек я вам подброшу, но положу вас на пол».
– В Кимже вы были не раз. Там старообрядцы еще жили тогда? Да и много старообрядческих деревень на Севере. Как вы с ними общались?
– Никаких проблем не было. Даже со старообрядцами на Печоре проблем не было. Они только спрашивали: «Ты курящий?» А я не курю. Правда, в некоторые дома, например в деревне Пежма, я попадал благодаря Владимиру Ивановичу Малышеву. Он работал в Институте русской литературы (Пушкинский Дом) в Ленинграде, основал древлехранилище, много путешествовал по отдаленным деревням, откуда привозил рукописные и старопечатные книги. Я с ним советовался, в каких деревнях нужно побывать обязательно. Он же дал мне целый список начетчиков, то есть богословов. Некоторым он просил оттиски своих статей передать, если они касались рукописей, которые ему дал этот человек. Я далеко не всех этих людей нашел, половины из них уже не было на свете. Но знание их имен открывало двери. Консультировался я и у Натальи Павловны Колпаковой, сотрудницы фольклорного отдела Пушкинского Дома, одной из составительниц книги «Песни Печоры». Она советовала попасть к Еремею Прововичу Чупрову. «Вы услышите ста'рину», – пообещала она. То есть былину. Я нашел Чупрова на сенокосе на Пежме. Он как будто бы вспомнил Колпакову и сказал: «Вечером приходи, спою я тебе». И вот вечером я пришел в избу нежилую, там было много людей, они на сенокос приехали. И Чупров начал петь про Добрыню Никитича. Ему было тяжело, и когда он начинал задыхаться, то переходил на рассказ. Уже был вечер. Вокруг стола 12–15 ребят собрались. Сидят, слушают, глаза горят, рты приоткрыты. Некоторые даже за ним как бы повторяют слова… Взрослых было несколько человек. Вы знаете, это перевернуло мою жизнь. Я в первый и последний раз услышал подлинное исполнение былины. Сотрудники экспедиций Пушкинского Дома, конечно, записывали их на магнитофон. Но запись… Все как будто бы так, да не так на самом деле. Запись не передает атмосферы, тех моментов, когда исполнитель не может длинно, протяжно петь и переходит на рассказ. А там, на месте, возникало ощущение, будто сказитель в Киеве совсем недавно был, что он собственными глазами видел все то, о чем рассказывает. Понимаете? Для него это событие не какого-то там XII столетия, а чуть ли не вчерашнего дня. И вот эта атмосфера, этот полумрак, тусклый свет керосиновой лампы, эти ребятишки и этот хриплый голос произвели на меня очень сильное впечатление.
– А как вы пришли к мысли заняться исследованием и сохранением памятников? Или это как-то само собой все вышло?
– Вот вы очень правильно сказали: само собой. Все, что я увидел на Русском Севере, стало близким и интересным. Это хочется сохранить. К тому же там далеко не все изучено, многое просто никому не известно. Понимаете? Я видел, что это огромный пласт малоизвестной культуры. Позже выяснилось, что до революции некоторые исследователи ездили, смотрели, фиксировали, что могли. Художники Верещагин, Билибин, Плотников путешествовали с тяжеленными фотоаппаратами, кассетами, штативами… Нам в этом смысле было легче. Все это привело к пониманию, что необходимо сохранить памятники. А сохранить можно только с помощью реставрации. Так я и стал ею заниматься. Из школы, где преподавал, я перешел на работу в научные реставрационные мастерские Леноблисполкома. Позже они превратились в Санкт-Петербургский «НИИ Спецпроектреставрация», где я стал заместителем директора. Работы было много, и не только по деревянному зодчеству. Вместе с известным новгородским реставратором Григорием Михайловичем Штендером мы занимались собором Мирожского монастыря в Пскове (см.: «Русский мир.ru» №7 за 2022 год, статья «У реки Великой»), староладожскими храмами, Копорьем. В Тихвине обнаружили два плана города – 1679 и 1680 годов. Я их тщательно проанализировал и опубликовал. Вообще, уже вышло восемь книг по истории архитектуры городов Севера, включая и Ленинградскую область.
– Вы изучали деревянные церкви и в Норвегии. Что их отличает от наших?
– Норвегия – единственная страна в Европе, где сохранились столбовые древние церкви – ставкирки. Их всего 24, я видел 22 из них. Церквей XII века там совсем мало, но есть ставкирки XV столетия. Мне всегда задают вопрос: «Почему у них сохранились такие ранние деревянные церкви, а у нас – нет?» На самом деле причин много, но назову две основные. У норвежских ставкирок конструкция столбовая, иначе говоря, каркасная. А у нас – срубная. С одной стороны, она более прочная, с другой – более уязвимая с точки зрения сохранности древесины. Вторая причина: примерно раз в пять лет норвежцы проводят смоление конструкций специальным составом. Это смола, собранная с хвойных деревьев, к которой добавляют разные ингредиенты. И она придает постройкам стойкость и прочность. Кстати, в Норвегии есть и срубные церкви, но их немного. Эту конструкцию они считают русским влиянием.
– Много деревянных церквей мы, увы, потеряли. Но сохранились некоторые деревянные дома и церкви, например на Кенозере. Можно ли сказать, что Кенозерский национальный парк в Архангельской области – это хороший пример сохранения нашего наследия?
– Бесспорно, Кенозерский парк можно привести как положительный пример по многим причинам. Там памятники сохраняются на своих местах, в историческом ландшафте, который играет огромную роль. Именно в особенностях ландшафта часто содержится ответ на вопрос, почему здесь поставили шатровую часовню, а здесь – клетскую, а вон там – с бочкообразным покрытием и так далее. Ландшафт плюс планировка селений диктуют особенности в выборе форм строения. А когда вы перевозите памятник, даже если делаете это предельно аккуратно и деликатно, то вы ставите его в совершенно иной среде. И он многое теряет. Так вот, Кенозерский парк сохраняет все на своих местах. Более того, принят целый ряд мер по поддержанию населения местных деревень. Можно сказать, что это оазис, который во многих аспектах сохраняет среду, градостроительную и ландшафтную ситуацию. Сохраняет не только памятники, леса и селения в целом, но и жизнь в них…
– С вашего позволения, я спрошу еще про Иосифа Бродского. Вы же дружили с ним? Известно, что вы сделали много для создания музеев Иосифа Бродского в Петербурге в доме Мурузи и в деревне Норинская, где поэт отбывал ссылку. А как вы с ним познакомились?
– Познакомились мы в 1963 году на одной вечеринке. Его стихи уже были известны, любимы, популярны. Например, «Пилигримов» я знал наизусть еще до знакомства с Иосифом.
Иосиф очень любил всякого рода сборища. Не потому, что ему нужно было общение. Ему нужна была аудитория, чтобы выговориться. Поэтически выговориться: прочесть стихи, посмотреть, как люди на них реагируют, что им нравится или не нравится. Поэтому он легко принимал приглашения на всякого рода вечеринки. И вот на дне рождения одной нашей общей знакомой мы и познакомились. Жил он в доме Мурузи на Литейном, а реставрационные мастерские, где я тогда работал, находились на улице Маяковского. Каждый раз, направляясь на работу, я проходил мимо его дома. Я ему об этом сказал, и он пригласил меня к себе в гости. Но во второй раз мы с Бродским встретились через месяц у меня дома. Собралась компания, мы читали стихи, болтали… Словом, это была компания единомышленников, которые друг друга понимали с полуслова. И Бродский пришел. Правда, очень поздно, около одиннадцати вечера, когда уже почти все собирались расходиться. Он был вместе с Мариной Басмановой. Начал сразу читать стихи, по-моему, даже без всякой просьбы. Постепенно все разошлись, а Иосиф с Мариной задержались. Это и было началом нашего знакомства. Потом и я к нему зашел, немножко посидели, снова читали стихи. Я иногда просил: «Слушай, дай мне, пожалуйста, текст». А он в ответ: «Зачем тебе текст?» Дело в том, что он читал чуточку нараспев, обращая особое внимание на музыкальность звучания, и это захватывало. А содержательная сторона несколько ускользала. Поэтому я иногда и просил текст. Незадолго до его отъезда, может быть, в последние полгода, у нас было много разговоров на поэтическую тему. Иногда он меня просил прочесть его стихи. Я отговаривался: «Мне неловко при авторе читать». Он объяснял: «А я хочу послушать». Потом я понял, в чем дело. Ему важно было услышать, где я споткнусь.
После того как мы расставались, я записывал наши разговоры. И в итоге опубликовал эти записи, благо они сохранились.
– По вашим фотографиям и делали музей, который сейчас существует в бывшей коммунальной квартире Бродского? Те самые знаменитые «полторы комнаты»?
– Проводив Иосифа в аэропорт, я вернулся вместе с друзьями в его квартиру. Родители Иосифа не ездили в аэропорт, они простились с ним дома. Мы приехали, чтобы рассказать, как все прошло, посидеть с ними. Я все сфотографировал в тот же день. Еще до отъезда в аэропорт я попросил Марию Моисеевну: «Только, ради бога, ничего не убирайте. Вот беспорядок – пусть будет беспорядок. Он и должен быть». Я все это сфотографировал очень тщательно. И все это сохранилось.
Родителей Иосифа мы потом часто навещали. Обязательно собирались на день рождения Бродского – 24 мая, это была традиция. Иосиф, конечно, об этом знал, звонил родителям. И каждый из нас подходил к телефону, говорил с ним. Обычно в этот день приходил не только я, но и близкий друг Бродского Яков Гордин, филологи Константин Азадовский и Владимир Уфлянд. Так что родители Иосифа Александровича не были, так сказать, заброшены.
А когда умер Александр Иванович (Мария Моисеевна ушла из жизни раньше него), я сфотографировал и большую комнату. Ну а как выглядит музей сегодня и что он собой представляет, я сознательно рассказывать не буду: лучше один раз увидеть, чем десять раз услышать.