— Ма, слушай, тут такое дело… В общем, с макетом этим… не надо его.
Голос Олега в трубке был каким-то липким, виноватым. Кира Станиславовна замерла с пинцетом в руке.
Перед ней на огромном столе, занимавшем полкомнаты, раскинулся их старый двор. Крошечные, пожелтевшие от времени липы из проволоки и пакли.
Скамейка, на которой она ждала отца с работы, размером с ноготь. Окошко их квартиры на третьем этаже, где за занавеской из накрахмаленного батиста угадывался силуэт фикуса. Год жизни. Год, втиснутый в квадратный метр фанеры.
— Что значит «не надо», Олежек? — она поставила пинцет на специально подложенную бархатную тряпочку. — Я почти закончила. Осталось фонарь у подъезда «зажечь» и кошку на подоконник посадить. Рыжую. Помнишь Муську?
— Мам, ну какая Муська… Лера говорит, это не впишется. У нас минимализм, лофт, бетон… Понимаешь? Дизайнер…
— Дизайнер, — повторила Кира Станиславовна, и слово это показалось ей уродливым, как клякса на чертеже. — Понятно. А куда же я его, этот ваш «не вписавшийся»?
— Ну… я не знаю. На балкон поставь. Или на дачу свези. Всё, мам, мне бежать надо, у Леры встреча важная. Целую!
Гудки. Короткие, деловитые, как удары молотка по гвоздю.
Кира Станиславовна обвела взглядом свою однокомнатную квартиру. Всюду следы великой стройки: обрезки бальзы, баночки с пигментами, рулончики медной проволоки, мотки ниток.
Тогда, после продажи той самой, родовой квартиры в центре, Лера смотрела на нее влажными, полными восторга глазами. Они сидели в дешёвом кафе, пили дрянной кофе, и Лера щебетала, перекрывая гул эспрессо-машины.
— Кира Станиславовна, вы же гений! Вы такое в театре творили! Я помню ваши декорации к «Вишневому саду», я школьницей ещё ходила! Сделайте нам, а? На память! Чтобы мы в нашей новой квартире в Москве поставили и помнили — вот он, наш корень, наш дом! Это же будет главная фишка интерьера!
И Олег, сияющий, поддакивал:
— Ма, правда, а? Представляешь, как круто будет! Все эти новомодные хреновины из стекла и металла, а у нас — душа.
Душа. Она тогда и ухватилась за это слово. Продажа квартиры, где она родилась и провела детство, прошла для нее как ампутация. Переехала на окраину города, зато помогла сыну с покупкой квартиры.
И этот макет стал для нее способом заново прожить, сохранить, зафиксировать то, что уходило навсегда. Она согласилась.
Господи, как она тогда была счастлива, что нужна, что ее умения — не просто пыльный хлам из прошлого, а что-то важное для ее мальчика.
Она начала работать. Ночами, согнувшись в три погибели под лампой, она вырезала скальпелем кирпичики из полистирола. Паяла из проволоки решетку балкона.
Подбирала в магазине для художников десятки оттенков «состаренного дерева» и «облупившейся штукатурки». Вся пенсия улетала на материалы. Немецкие пигменты, японские резцы, итальянская бумага для листвы…
Олег пару раз переводил по пять тысяч с пометкой «на гвоздики», и она благодарила, чувствуя себя неловко.
А теперь — «не впишется».
Кира Станиславовна взяла телефон.
— Олежек, это я. А если… может, его не в гостиную? Может, в кабинет тебе? Или в спальню? Он же… живой.
— Мам, ну ты опять за свое. Какой кабинет? У нас опенспейс. Лера говорит, что сейчас в тренде пустота. Чтобы мыслей было больше. Эта твоя… конструкция… она будет давить. Создавать визуальный шум.
Визуальный шум. Так теперь называлась ее жизнь, ее память, ее любовь.
— Поняла, — сказала она тихо. — Больше не буду с этим. У вас же скоро новоселье, я приеду, как договаривались. Помогу коробки разобрать.
— Вот! Вот это конструктивно! Спасибо, мам! Ждём!
Через неделю она была в Москве. «Евротрешка» в гигантском человейнике встретила ее гулкими стенами и запахом свежей краски. Лера порхала по бетонным полам в модных трениках.
— Кира Станиславовна, здравствуйте! Чай будете? Ой, только у нас в пакетиках. Не успели еще ничего. Вы только тапочки наденьте, а то у нас тут полы… дизайнерские. Пыль въедается.
Она провела ее по квартире, показывая, где будет «зона чилаута», где «спот для медитаций», а где «арт-объект от модного художника за сто пятьдесят тысяч».
— А где же… — Кира осеклась.
— Что? — не поняла Лера.
— Ничего. Где коробки? Давайте разбирать.
— Ой, да зачем? У нас клининг завтра все сделает. Мы вас позвали, чтобы вы просто… ну, посмотрели. Оценили наш вкус. И на новоселье ждем, конечно! Только, умоляю, никаких… рукодельных подарков. У нас все строго по вишлисту. Ссылку вам Олег скинет.
В день новоселья Кира приехала с небольшим тяжелым свертком. Внутри — набор старинных серебряных ложечек с вензелями, которые еще ее прабабушка в приданое получила. Не по вишлисту. От сердца.
— Ой, спасибо, — Лера взяла сверток двумя пальцами, словно он был радиоактивным, и задвинула на антресоль в прихожей. — Мы потом посмотрим. Проходите, тут все свои.
Вечер катился по накатанной. Громкая музыка, модные люди с одинаковыми бородами и в одинаковых очках, разговоры про стартапы, ретриты и токсичных родителей.
Кира сидела в углу, чувствуя себя экспонатом из другого, несуществующего музея. И тут из коридора донесся грохот и сдавленный мат Олега.
— … твою мать, Лер, я же просил убрать!
— Да выкинь ты уже этот нафталин, не позорься! — зашипела Лера в ответ. — Люди смотрят! Скажут, мы из деревни приехали, бабкино серебро потащили!
Кира Станиславовна встала. Никто не заметил. Она тихо оделась, вышла из квартиры, спустилась на лифте и впервые за много часов вздохнула полной грудью. Ну что ж. Нафталин так нафталин.
Дома она первым делом позвонила Фёдору Ильичу. Старый бутафор приехал на следующий день. Долго ходил вокруг стола, цокал языком, трогал пальцем, похожим на сухой сучок, крошечную водосточную трубу.
— Ёкарный бабай, Кирюха… Это же… ты что натворила? Это же документ! Эпоха!
— «Визуальный шум», Федя. Не вписался в лофт.
— В лофт?! — Фёдор Ильич побагровел. — Да я этим лофтовым соплякам… Да они же за такой фактурой гоняются, копейки последние отдают! А тут — живое, настоящее! Так, стоп. Никому не отдавай. Я сейчас одному человеку позвоню. Серьезному.
Через три дня в квартире Киры Станиславовны появился невысокий человек в очках и с бородкой клинышком — директор их городского краеведческого музея. Он час молчал, разглядывая макет через лупу. Потом снял очки, протер их и сказал:
— Кира Станиславовна. У нас в бюджете дыра. Но за такую работу… Мы готовы выкупить ее для фонда. Для новой экспозиции «Повседневная жизнь горожанина. 1970–1990-е». Это… это больше, чем макет. Это срез времени.
Сумма, которую он назвал, заставила Киру сесть. Это были не просто деньги. Это была оценка. Признание.
— Я согласна, — сказала она. — Только с одним условием. Табличка. «Автор — Кира Волконская».
— Безусловно!
Через месяц, когда все формальности были улажены, Кира Станиславовна стояла на палубе белоснежного теплохода.
В сумочке лежал билет на трехнедельный круиз по Волге. Плес, Кострома, Нижний Новгород… Города, которые она видела только на картинках.
Она достала телефон и отправила Олегу короткое сообщение: «С новосельем. Подарок в музее». И выключила звук.
Звонок раздался, когда теплоход швартовался в Астрахани. Она как раз покупала вяленую воблу на набережной.
— Мама?! Ты где?! Что происходит?! — голос Олега срывался. — Мне тут все звонят! Про тебя в «Городских ведомостях» напечатали! «Бесценный дар музею»! Какого черта ты не сказала?!
— А что я должна была сказать, Олежек?
— Что?! Да все! Лера в истерике! Ее подруги теперь говорят, что она дура, потому что такой «арт-объект» упустила! Это теперь, оказывается, «гиперреализм» и «крутой винтаж»! Все спрашивают, почему мы его не забрали! Что мне им отвечать?!
— Правду, сынок. Скажи им правду. Что вам это было не нужно. Что это «визуальный шум» и «нафталин».
— Но… но это же семейное! Ты должна была нам отдать! Или хотя бы долю с продажи! Мы же семья!
Кира Станиславовна посмотрела на сверкающую под солнцем Волгу, на суетливых чаек. Улыбнулась.
— Какую долю, Олег? Ту, что ты уронил в коридоре? Знаешь, я тут посчитала… Денег от продажи хватило как раз на этот круиз. И еще на маленькую мастерскую, хочу снять комнату. Так что, извини, доли нет. Всё в дело пошло. В душу.
Она нажала «отбой» и протянула продавщице хрустящую купюру.
— Заверните мне, пожалуйста, вот ту, самую жирную. Буду есть и на воду смотреть. Красота-то какая, господи.