Смычок взлетел — и по залу прошёл холодок. Дама в первом ряду вскрикнула: за спиной Никколо Паганини ей почудилась вторая фигура, кто-то водил его рукой. Вена, весна 1828 года, так не играл ещё никто. Через несколько дней по городу пополз слух: великий скрипач продал душу дьяволу, по-другому так играть нельзя.
Этот слух он не смоет до самой смерти. И даже после неё.
Подвал, в котором делали гения
Генуя, квартал с недобрым названием «Чёрная кошка». Антонио Паганини был неудачником — ни торговца из него не вышло, ни музыканта, — и он сделал ставку на сына. Вложил ему в руки скрипку раньше, чем тот заговорил. Не из любви к музыке — из расчёта.
Мальчик стоял со скрипкой по восемь часов в день. За каждой ошибкой следовало одно и то же: отец отбирал еду, запирал в чулане, голодом заставлял повторять снова. «Он оставлял меня без еды», — скажет Никколо потом. Болезнь, что придёт за ним в конце, родилась здесь, у голодного восьмилетнего ребёнка.
И вот что странно: именно здесь, у гроба, его впервые попытались похоронить.
Мальчик, который очнулся в гробу
Изнурённый занятиями ребёнок однажды свалился без чувств. Врач пощупал пульс, развёл руками: мальчик мёртв. Семья начала прощание — гроб, свечи, плач. А потом, в разгар церемонии, Никколо открыл глаза и сел.
Летаргический сон, истощение, каталепсия — спорят до сих пор. Но молва запомнила одно: смерть отступила от него прямо у края могилы. Запомните эту сцену: тело Паганини, которое не желает ложиться в землю, вернётся в самом конце нашей истории. Только во второй раз чуда не будет.
Скрипка, на которой невозможно играть
Он делал на скрипке вещи, которых не умел никто. Играл целые мелодии щипком левой руки. Когда у него лопались струны — а он, по слухам, подпиливал их нарочно, — доигрывал пьесу на одной-единственной оставшейся.
Секрет был не в сделке с нечистым, а в его теле. Врачи много позже предположат: у Паганини были редкой длины пальцы и неестественно гибкие суставы. То, что природа дала ему как болезнь, он превратил в чудо.
В Ливорно поклонник подарил ему скрипку работы Гварнери — ту, что Никколо назовёт «Пушкой» за громовой голос. А ещё он написал двадцать четыре каприса для скрипки соло. Двадцать четвёртый знают даже те, кто ни разу не был на концерте: его мелодию разбирали и Брамс, и Рахманинов, а школьники до сих пор пишут «Каприс Паганини» в тетрадях.
Залы Парижа, Лондона, Вены ломились, дамы падали в обморок. А Европа шёпотом крестилась ему вслед.
За спиной — тень, которой не было
Слухи росли быстрее славы. Говорили, что в его смычок на концерте ударила молния. Что мать ещё в колыбели пообещала его душу дьяволу. Что струны на его скрипке сделаны из жил убитой им женщины и в инструменте заперта её душа — оттого она и поёт человеческим голосом.
Ничего этого не было. Были убитая в детстве радость, больное тело и тысячи часов в тёмной комнате. Но людям проще поверить в дьявола, чем в восемь часов работы каждый день на протяжении сорока лет. Паганини и сам подыгрывал легенде: выходил в чёрном, бледный, не улыбался, прятал ноты. Он не знал тогда, что эта же тень не даст ему лечь в землю по-человечески.
Голос, который отняла болезнь
К пятидесяти годам блеск начал гаснуть. Болезнь, дремавшая в нём с детства, поднялась и взяла своё. Сначала ушли силы. Потом — самое страшное для человека, привыкшего повелевать залами, — ушёл голос. Последние годы он почти не мог говорить.
Рядом был сын. Подросток Ахилл научился читать слова отца по губам и стал его голосом. Самый громкий человек Европы говорил с миром через шёпот собственного ребёнка.
Весной 1840 года в Ницце к нему пришёл священник — епископ прислал его причастить умирающего. Паганини отказался: решил, что рано, что ещё поборется. Это была его последняя ошибка. Через несколько дней, 27 мая 1840 года, его не стало. Ему было пятьдесят семь — и священника он так и не позвал.
И вот тут началось то, чего не выдумал бы ни один автор страшных историй.
Тело, которому отказали все
Церковь отказалась хоронить Паганини. Причин нашлось сразу три: он умер без последнего обряда; о нём ходила слава человека, связанного с нечистым, — та, что он годами раздувал; а когда стали искать его свидетельство о крещении, бумагу не нашли.
Епископ Ниццы запретил предавать его освящённой земле. И началось то, во что трудно поверить. Тело два месяца оставалось в доме, где он умер, потом больше года простояло в подвале. Дальше — скитания по югу Франции: заброшенный дом для прокажённых, чан на маслобойне, чей-то сад. Сын Ахилл, ещё подросток, год за годом писал прошения, умоляя отвезти отца домой, в Италию.
Тот самый Паганини, к ногам которого падала вся Европа, теперь не мог найти и клочка земли, чтобы лечь. Понадобилось вмешательство самого Папы Римского. Покой он обрёл только в 1876 году, в Парме, — через тридцать шесть лет после смерти.
Дама в Вене когда-то увидела за его спиной дьявола. Дьявола не было — была тень слуха. И она оказалась тяжелее могильной плиты.
Скрипка пережила хозяина
«Пушку» — ту самую скрипку Гварнери — он завещал родной Генуе. Она и сейчас там, в стеклянной витрине дворца. Раз в год её дают лучшему скрипачу мира — и в её голосе слышно что-то, чего нет у других инструментов.
Мальчик, которого голодом загнали в музыку. Человек, которого приняли за слугу дьявола. Гений, чьё тело тридцать шесть лет не пускали в землю — словно повторяя ту детскую сцену у гроба, только без счастливого конца. Его обвиняли в том, что он продал душу. А он просто играл так, как до него не играл никто.
Скажите честно: если бы вы услышали его тогда, в зале при свечах, — вы бы тоже решили, что без дьявола не обошлось? Или поверили бы, что так может звучать просто человек?