Торт она забирала в половине восьмого утра. Кондитерская только открылась, пахло ванилью и мокрым асфальтом с улицы, а Наташа стояла у прилавка и пересчитывала свечки. Шесть. По три на каждого.
Двойняшки Миша и Соня ждали этот день с начала мая. Соня нарисовала приглашения сама, фломастерами, и подписала каждое кривыми буквами. Миша приглашения считал глупостью, но проследил, чтобы его имя стояло первым.
Наташа погрузила коробку с тортом на заднее сиденье. Поправила. Проверила, не съехала ли. Села за руль и несколько секунд просто сидела, положив руки на колени.
Сегодня всё должно быть хорошо.
Эту фразу она повторяла себе с утра. Как заклинание. Как просьбу, обращённую непонятно к кому.
Олег проснулся поздно. Она услышала, как он включил воду в ванной, потом долго кашлял, потом что-то уронил.
Она не пошла проверять.
К десяти часам квартира уже пахла праздником: шарики, бумажные гирлянды, одноразовые стаканчики с динозаврами. Соня бегала босиком и трогала каждый шарик по очереди. Миша сидел на полу и строил из лего что-то, отдалённо похожее на крепость.
Олег вышел из спальни в трениках и старой футболке. Посмотрел на шарики. Потом на Наташу.
— Это обязательно было столько вешать?
Она не ответила. Просто взяла скотч и подклеила гирлянду, которая отошла от стены.
— Я спросил.
— Детям нравится.
— Детям нравится, когда ты деньги швыряешь? Кондитерская, шарики, эти стаканчики.
Наташа медленно оторвала кусок скотча. Приклеила. Разгладила пальцем.
— Торт стоил тысячу двести. Шарики четыреста. Стаканчики сто восемьдесят.
— А я откуда должен был знать? Ты со мной вообще советуешься?
Он стоял в дверном проёме, и свет из коридора падал ему на спину, так что лица было не разглядеть. Но Наташа и без света знала это выражение. Поджатые губы. Прищур. Готовность к обиде, которую ещё никто не нанёс.
— Олег, гости придут в два. Пожалуйста.
— Что «пожалуйста»?
— Просто пожалуйста.
Он развернулся и ушёл на кухню. Хлопнула дверца холодильника. Наташа выдохнула и присела рядом с Мишей.
— Красивая крепость.
— Это не крепость. Это гараж.
— Тоже красиво.
Миша посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно для шестилетнего.
— Мам, а папа опять злой?
Она потрепала его по макушке.
— Папа просто не выспался.
Гости начали приходить в начале третьего. Первой, как всегда, явилась Наташина мама Валентина Ивановна с двумя пакетами подарков и выражением лица, которое означало одновременно радость и проверку.
— Ну, показывайте именинников!
Соня выбежала к бабушке и повисла на ней. Миша подошёл степенно, подал руку и сказал:
— Здравствуй, бабушка Валя.
Валентина Ивановна засмеялась, но глаза у неё стали влажными.
— Ну вылитый дед.
За ней пришли Олеговы родители, Геннадий Борисович и Тамара. Тамара принесла конверт с деньгами и кастрюлю оливье, хотя Наташа просила ничего не готовить.
— Я немножко, на всякий случай, — сказала Тамара и прошла на кухню, не дожидаясь ответа.
Потом пришла Наташина подруга Лена с дочкой Алисой. Потом двое Мишиных друзей из садика с родителями. Потом Олегов брат Костя с женой Ириной.
Квартира наполнилась шумом, смехом, детским визгом. Соня показывала всем свои рисунки. Миша организовал строительство из лего в углу комнаты. Алиса разбила стакан с соком, и мама быстро собрала осколки, пока никто не порезался.
Олег сидел в кресле у окна. Он переоделся в рубашку, но выглядел так, будто выполнял повинность. Когда Костя подсел к нему, они поговорили минуты три, потом Олег встал и ушёл на балкон.
Наташа это заметила. Она всегда замечала. Но решила не подходить.
Пусть подышит.
Пусть сегодня просто пройдёт.
До торта всё шло нормально. Не идеально, нет. Но нормально. Дети играли. Взрослые ели. Тамара трижды сказала, что оливье ещё осталось. Валентина Ивановна обсуждала с Леной новый сериал. Геннадий Борисович тихо пил чай в углу и кивал, когда к нему обращались.
Олег вернулся с балкона, налил себе сок и сел обратно в кресло. Наташа поймала его взгляд. Он не улыбался, но хотя бы не хмурился.
Она принесла торт.
Шесть свечей горели ровно. Она несла коробку двумя руками, стараясь не задеть пламя дыханием. Дети подбежали к столу. Соня захлопала в ладоши. Миша скомандовал:
— Все тихо! Мы будем задувать!
Наташа поставила торт.
— Загадывайте желание.
— Я загадала! — крикнула Соня.
— Я тоже, — сказал Миша.
Они дунули одновременно. Пять свечей погасли сразу. Одна заупрямилась. Соня дунула ещё раз, и та наконец сдалась.
Все захлопали.
И именно в этот момент Олег встал.
Он встал резко, как будто его дёрнули за верёвку. Кресло отъехало назад и стукнулось о стену. Все посмотрели на него.
— Отлично, — сказал Олег. Голос был тихий, но в комнате стало так тихо, что слышно было, как на кухне капает кран. — Прекрасный праздник. Мама Наташа всё организовала. А папа, значит, статист.
Наташа поставила нож, которым собиралась резать торт.
— Олег, не надо.
— Не надо чего? Не надо говорить правду? Ты весь день бегаешь, командуешь, улыбаешься гостям, а я сижу как мебель.
— Мы можем поговорить потом.
— Нет, мы поговорим сейчас.
Геннадий Борисович кашлянул. Тамара потянулась к Олегу, но он отмахнулся.
— Мам, не трогай.
Валентина Ивановна медленно встала и взяла Соню за руку. Соня смотрела на отца, не мигая. Миша не двигался.
— Ты знаешь, что я хотел заказать аниматора? — Олег повернулся к Наташе. Голос стал громче. — Я говорил тебе неделю назад. Ты сказала «дорого». Ты за меня решила.
— Олег.
— Ты всегда за меня решаешь. Всегда. Торт она сама выбрала. Гостей она сама позвала. Даже рубашку мне на стул повесила, как будто я сам не могу одеться.
Он повернулся к гостям.
— Вы все это видите, да? Нет? Вам не кажется, что тут один человек живёт, а второй обслуживает?
Тишина была такая густая, что Наташа почти физически чувствовала её на коже.
Лена достала телефон. Она не снимала. Просто держала в руках. Потом убрала.
А вот Ирина, жена Кости, не убрала.
Наташа потом узнала об этом. Не сразу. Через полтора часа, когда последний гость ушёл и она мыла посуду в пустой кухне.
Но сначала было продолжение.
Олег не кричал. Вот что было хуже всего. Он говорил ровно, как будто отчитывался. Перечислял.
— Ты не спросила, кого я хочу позвать. Ты не спросила, какой торт. Ты не спросила, может, я хотел сам повесить эти шарики. Тебе удобнее, когда я ничего не делаю, потому что тогда ты можешь всем говорить, что ты одна тянешь.
Наташа стояла рядом с тортом. Шесть потухших свечей. Шоколадный крем. Сверху надпись «Мише и Соне 6 лет», жёлтыми буквами, как она просила.
Она не плакала. Она просто стояла.
Валентина Ивановна увела Соню в детскую. Мишу увёл Костя. Тамара сидела, вцепившись в салфетку, и не знала, чей это сын, которого она сейчас видит.
Геннадий Борисович подошёл к Олегу и положил ему руку на плечо.
— Хватит.
Олег посмотрел на отца. Потом на Наташу. Потом снова на отца.
— Я просто хотел, чтобы меня услышали.
Он сел обратно в кресло. Никто не двигался секунд десять. Потом Наташа взяла нож и начала резать торт.
— Кому первый кусок?
Голос у неё был нормальный. Почти нормальный. Она сама удивилась, как ровно прозвучало. Как будто ничего не произошло. Как будто шесть свечей, двенадцать пар глаз и одна камера телефона ничего не изменили.
Гости уходили быстро. Неловко. Мишины друзья забрались в куртки и ушли с родителями, не доев торт. Лена обняла Наташу у двери и сказала:
— Позвони мне.
Наташа кивнула.
Тамара забрала кастрюлю из-под оливье и на пороге тихо сказала:
— Он устал просто. Работа.
Наташа кивнула снова. Кивать было проще, чем отвечать.
Валентина Ивановна ушла последней. Задержалась в прихожей и посмотрела дочери в глаза.
— Ты знаешь, что я думаю.
— Мам.
— Я не буду говорить. Но ты знаешь.
Дверь закрылась.
Наташа пошла на кухню мыть посуду.
Олег сидел в кресле. Он не вышел помочь. Не извинился. Не сказал ни слова. Через полчаса он прошёл мимо кухни в спальню и закрыл дверь.
Наташа вымыла последнюю тарелку, вытерла руки полотенцем и села на табуретку. На столе лежал кусок торта, который никто не съел. Свечки она уже выбросила.
Телефон зазвонил.
Это была Лена.
— Наташ, я не знаю, как сказать. Ирина сняла на видео.
— Что?
— Всё. Весь его монолог. И, по-моему, она отправила Костиной маме.
Наташа посмотрела на экран. Потом на кусок торта. Потом снова на экран.
— Зачем?
— Не знаю. Я случайно увидела. Она в машине мужу показывала, а я забыла сумку и вернулась. Наташ, я подумала, ты должна знать.
Наташа положила телефон на стол. Аккуратно, экраном вниз.
Она узнала масштаб на следующий день.
Утром позвонила Тамара. Голос был непривычный, сухой и быстрый.
— Наташа, ты видела видео?
— Какое?
— Ирина сняла вчера. Олега. Весь этот... эпизод.
— Мне Лена сказала.
— Так вот. Она отправила мне. И Геннадию. И сестре Олега в Краснодар. И, судя по всему, у себя в историю выложила, потому что мне уже соседка написала с вопросом.
Наташа почувствовала, как кухня качнулась. Не сильно. Будто кто-то толкнул стол, и пол отозвался.
— Зачем она это сделала?
Тамара помолчала.
— Я не знаю. Может, думала, что правильно. Может, хотела Костю подставить, у них свои дела. Я не знаю, Наташа. Но теперь это видели человек двадцать. Минимум.
Наташа закрыла глаза.
— Олег знает?
— Нет. Я тебе первой позвонила. Потому что... потому что на видео он выглядит плохо, Наташа. Очень плохо.
Пауза.
— Спасибо, что позвонили.
Она положила трубку и зачем-то открыла кран. Вода текла, а она смотрела на неё и не могла вспомнить, зачем открыла.
Дети проснулись в девять. Соня пришла на кухню в пижаме с кроликами и сказала:
— Мам, а остался торт?
Наташа достала из холодильника коробку. Отрезала кусок. Поставила перед дочерью.
— А папа будет?
— Папа спит.
Соня ела молча. Потом облизала ложку и спросила:
— Мам, а почему папа вчера так говорил?
Наташа села напротив.
— Что именно?
— Ну, что он мебель. Он же не мебель. Он папа.
Наташа посмотрела на дочь. Шесть лет. Кривая чёлка. Шоколадное пятно на подбородке.
— Папа расстроился из-за взрослых вещей. Это не про тебя и не про Мишу.
— А про кого?
— Про нас с папой.
Соня подумала.
— Вы поссорились?
— Немножко.
— А помиритесь?
Наташа не ответила сразу. Вытерла Соне подбородок салфеткой. Поправила чёлку.
— Мы разберёмся.
Олег узнал про видео в понедельник.
Он пришёл с работы раньше обычного. Наташа была на кухне, чистила картошку. Он вошёл и встал в дверях. Лицо серое, рубашка мятая, хотя утром была нормальная.
— Костя мне показал.
— Что?
— Видео. С дня рождения.
Наташа продолжала чистить картошку. Нож шёл по кожуре ровно, тонкая полоска закручивалась спиралью и падала в раковину.
— Ирина сняла, — сказал Олег. — И разослала.
Наташа кивнула.
— Я знаю.
— Знаешь? Давно?
— С воскресенья.
— И ты молчала?
Она положила нож. Повернулась к нему.
— А что я должна была сказать? Что ты устроил скандал при детях, при родителях, при чужих людях, и кто-то записал это на телефон? Ты хотел, чтобы тебя услышали. Тебя услышали, Олег. Двадцать человек.
Он открыл рот. Закрыл. Сел на табуретку.
— Это не то, что я имел в виду.
— Я знаю.
— Я не хотел, чтобы...
— Я знаю.
Она вернулась к картошке. Олег сидел за её спиной и молчал. Минуту, может две. Потом встал и ушёл в комнату.
Наташа дочистила последнюю картофелину, промыла под водой и положила в кастрюлю. Руки немного тряслись. Она заметила это, только когда попыталась закрыть кран и промахнулась.
Видео было минуту сорок три. Наташа посмотрела его вечером воскресенья, когда дети уснули. Лена переслала ссылку.
Камера снимала со стороны дивана. Видно было стол, торт, потухшие свечи, кусочек гирлянды. И Олег. Он стоял ровно, руки по бокам, говорил чётко. Со стороны выглядело так, будто человек обращается к залу с речью.
Только речь была не поздравительная.
Наташу на видео было видно плохо, со спины. Но Соня попала в кадр. Она стояла рядом с бабушкой и смотрела на отца. Рот приоткрыт. Глаза большие.
Наташа досмотрела до конца. Закрыла. Открыла снова. Послушала ту часть, где Олег говорит: «Тебе удобнее, когда я ничего не делаю». Голос на записи звучал иначе, чем в жизни. Суше. Злее. Хотя Наташа помнила, что вживую было скорее обиженно.
Она закрыла видео и убрала телефон в ящик тумбочки.
Ночью не спала до трёх.
Во вторник позвонила Олегова сестра из Краснодара. Наташа не ожидала.
— Наташа, привет. Это Марина.
Они общались редко. На Новый год поздравления, на дни рождения детей переводы на карту. Вежливо и дистанционно.
— Привет, Марин.
— Я видела видео.
Пауза.
— Я хочу сказать одну вещь. Не как Олегова сестра. Как женщина. Он так делал и в нашей семье. Когда мы были маленькие. Не он. Отец.
— Что?
— Геннадий Борисович. Папа. Он точно так же мог встать посреди праздника и начать перечислять претензии. Мама накрывала стол, звала гостей, а он потом при всех говорил, что его не спросили, не учли, не уважили. Один в один, Наташ.
Наташа прижала телефон к уху. В коридоре Миша возил машинку по полу и тихо гудел.
— Почему ты мне это говоришь?
— Потому что мама терпела тридцать лет. А я хочу, чтобы ты знала, что это не единственный вариант.
Марина помолчала.
— Я не говорю тебе уходить. Я не говорю тебе оставаться. Я говорю, что это не первый раз и не последний. Если ничего не менять.
Среда прошла тихо. Олег и Наташа разговаривали мало. Бытовые фразы. Дети, ужин, забрать из сада.
В четверг вечером Наташа зашла в комнату, где Олег сидел с ноутбуком, и села на край кровати.
— Нам надо поговорить.
Он закрыл крышку. Не сразу, секунды через три, как будто дочитывал строчку.
— Про видео?
— Про всё.
Он повернулся к ней.
— Я уже понял, что выгляжу идиотом.
— Это не про то, как ты выглядишь.
— А про что?
— Про то, что произошло. Не на камере. А в комнате, где стояли наши дети.
Олег потёр переносицу.
— Я сорвался.
— Ты не сорвался. Ты подготовил речь. Ты перечислял пункты. Торт, шарики, аниматор, рубашку на стуле. Люди, которые срываются, кричат одну фразу. А ты говорил полторы минуты.
Он смотрел на неё. Она видела, как у него двигаются желваки.
— И что ты хочешь?
— Я хочу, чтобы ты пошёл к психологу.
Молчание.
— К психологу, — повторил он.
— Да.
— Потому что я один раз высказался при гостях?
— Потому что ты при детях разложил наш брак на пункты. При моей маме. При твоей маме. При чужих людях. При шестилетних. И не заметил, как Соня на тебя смотрела.
Он отвернулся.
— Как она смотрела?
— Как на незнакомого.
Олег встал, подошёл к окну. За окном темнело, фонарь горел жёлтым, и его свет ложился на подоконник косой полоской.
— Ладно.
— Что «ладно»?
— Ладно, я подумаю.
— Нет, — сказала Наташа. — Не подумаешь. Запишешься.
Он повернулся.
— С каких пор ты так разговариваешь?
— С субботы.
Он не записался.
Ни в пятницу, ни на следующей неделе, ни через две.
Зато произошло другое. Видео добралось до Олеговых коллег. Как именно, Наташа не знала. Может, Ирина выложила в общий доступ. Может, кто-то из знакомых переслал знакомому, а тот оказался в одной компании с Олеговым начальником. Цепочка была неважна. Важен был результат.
Олег пришёл домой в пятницу вечером и сел за стол, не снимая куртки.
— Мне Палыч сказал.
— Что?
— Что видел видео. Спросил, всё ли у меня в порядке дома.
Наташа стояла у плиты. В кастрюле кипел суп.
— И что ты ответил?
— Что всё нормально.
— А он?
— А он сказал: «Олег, нормальные мужики так не делают при детях. Разберись».
Олег снял куртку. Повесил на спинку стула. Куртка сползла и упала на пол. Он не поднял.
— Я записался.
— Куда?
— К психологу. На среду.
Наташа повернулась. Он сидел, глядя в стол. На лбу залегла складка, которой раньше не было. Или была, но Наташа не замечала.
— Хорошо, — сказала она.
Больше ничего не сказала. Подняла куртку с пола и повесила на крючок в прихожей.
Психолога звали Андрей Викторович. Олег сходил на первый приём в среду. Вернулся молчаливый, выпил два стакана воды подряд и ушёл в душ.
Наташа не спрашивала.
На второй приём он пошёл через неделю. После второго сел рядом с ней на диван и сказал:
— Он спросил, зачем я это сделал.
— И что ты ответил?
— Что хотел, чтобы меня заметили.
— А он?
— Спросил, кто должен был заметить. Гости? Ты? Дети?
Олег замолчал. Наташа ждала.
— Я сказал «ты». А он спросил: «А вы ей говорили, что вам нужно внимание, или вы ждали, что она догадается?»
Олег повернулся к ней.
— Я не говорил.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь. Я не говорил вообще. Я двадцать раз был обижен, но ни разу не сказал нормально. Всегда или молчал, или вот так.
— Вот так — это как?
— Как на дне рождения.
Он потёр ладони друг о друга. Сухой звук, будто тёр наждачку.
— Андрей Викторович сказал, что это паттерн. Что я копирую.
— Кого?
— Отца.
Наташа вспомнила звонок Марины. Ничего не сказала.
Она позвонила Марине через два дня.
— Марин, он начал ходить к психологу.
— Серьёзно?
Марина помолчала. Наташа слышала на фоне шум улицы, гудок машины.
— Это хорошо. Но ты следи. Не за ним. За собой. Потому что когда мужик начинает разбираться в себе, он иногда сначала становится хуже. Достаёт всё наружу. И это попадает на тех, кто рядом.
— Я понимаю.
— Не уверена, что понимаешь. Но это нормально.
Марина оказалась права.
Третья неделя была тяжёлой. Олег не устраивал сцен, но стал тихим. Слишком тихим. Приходил с работы, ужинал, играл с детьми минут двадцать и уходил в спальню. Наташа слышала, как он ворочается до полуночи.
Однажды она зашла к нему и легла рядом.
— Ты злишься на меня?
Он ответил не сразу.
— Нет. Я злюсь на себя. Андрей Викторович дал мне задание. Записать все случаи, когда я чувствовал, что меня не замечают. И я начал записывать. И понял, что половина из них были не про тебя. А про отца. Про школу. Про армию. Про всё подряд.
— И что теперь?
— Не знаю. Он говорит, это нормально. Что сначала много всего поднимается.
Он лежал на спине и смотрел в потолок. Наташа видела его профиль в свете уличного фонаря. Нос, подбородок, кадык.
— Я испугал Соню, — сказал он.
— Да.
— Она до сих пор иногда на меня так смотрит. Проверяет.
— Да.
— Мне от этого хуже всего.
Наташа положила руку ему на грудь. Сердце стучало быстро, как будто он не лежал, а бежал.
— Ты её не потерял, — сказала Наташа. — Но ей нужно увидеть, что ты другой. Не услышать. Увидеть.
Он накрыл её руку своей. Ладонь была горячая и чуть влажная.
Видео к тому времени посмотрели, кажется, все, кого они знали. Наташина коллега спросила за обедом: «Наташ, у тебя всё хорошо?» Мать Мишиного друга из садика при встрече отвела глаза. Соседка с пятого этажа вдруг стала здороваться подчёркнуто сочувственно.
Наташа чувствовала себя так, будто их семья стоит за стеклянной стеной. Все видят. Все сочувствуют. Или осуждают. Или обсуждают. А она внутри, и стекло не разбить.
Она позвонила Ирине.
— Ирина, зачем ты это сделала?
Молчание.
— Я не хотела, чтобы так получилось.
— А чего ты хотела?
— Я хотела... Я думала, Тамаре нужно увидеть, что её сын...
— Что её сын что?
— Что он ведёт себя так же, как Геннадий Борисович. Я думала, если она увидит со стороны...
— Ты выложила нашу семью на обозрение, чтобы воспитать моего мужа через его мать?
Ирина молчала.
— Ты понимаешь, что на видео моя дочь? Что через три года кто-нибудь из одноклассников может найти это в интернете? Что Соня будет это смотреть?
Наташа услышала, как Ирина сглотнула.
— Я удалила.
— Когда?
— Вчера.
— После того, как Костя тебе сказал?
— Да.
— Это уже неважно, Ирина. Его скачали. Переслали. Ты открыла коробку, и обратно ничего не сложишь.
Наташа повесила трубку. Руки не тряслись. Голос не дрожал. Она сама себе удивилась.
Через месяц после дня рождения Олег пришёл из садика с двумя детьми. Наташа задерживалась на работе и попросила его забрать.
Когда она вернулась, на кухне был бардак. Мука на столе. Яичная скорлупа в раковине. На сковородке лежали три кривых блина. Соня стояла на табуретке и мешала тесто в миске. Миша сидел рядом и ел сырое тесто ложкой.
Олег стоял у плиты в фартуке, который Наташа забыла, что у них есть.
— Мы делаем блины, — сказал он.
— Вижу.
— Первый подгорел. Второй прилип. Третий нормальный.
Соня подняла голову.
— Мам, папа сказал, что третий блин всегда получается!
— Это правда, — сказала Наташа.
Она села за стол, сдвинув муку. Не стала вытирать. Просто села и смотрела, как Олег переворачивает четвёртый блин, как Соня командует: «Выше подкидывай!», как Миша тихо доедает тесто и надеется, что никто не заметит.
Олег обернулся и посмотрел на неё. Не виновато. Не заискивающе. Просто посмотрел.
В этом взгляде не было слов «прости» или «я изменился». Было другое. Что-то вроде: «Я тут. Пытаюсь».
Наташа кивнула.
Она не простила. Не в том смысле, что затаила обиду. А в том, что прощение ещё не наступило. Оно не приходит по расписанию. Не включается, как свет. Оно вызревает медленно, как тесто на столе, в муке и беспорядке.
Олег ходил к психологу каждую неделю. Иногда рассказывал ей после сеанса. Иногда нет. Наташа не давила.
Однажды Соня нарисовала картинку. На ней была семья: мама, папа, Миша, Соня. Все стояли рядом. У папы в руке была сковородка.
— Это наш дом, — объяснила Соня.
— А почему у папы сковородка?
— Потому что он теперь готовит блины.
Наташа приклеила рисунок на холодильник. Магнит был старый, слабый, рисунок сползал. Она подпёрла его вторым магнитом.
Через два месяца Олег попросил её пойти вместе.
— Куда?
— К Андрею Викторовичу. Он сказал, что было бы хорошо, если бы ты тоже пришла. Не обязательно. Но хорошо.
Наташа думала три дня.
На четвёртый сказала:
— Ладно.
Они пришли вместе в следующую среду. В кабинете пахло кофе и чем-то деревянным. На подоконнике стоял кактус в горшке с надписью «Не сдавайся». Наташа подумала, что это слишком в лоб, но промолчала.
Андрей Викторович задал ей один вопрос.
— Наташа, что вы почувствовали, когда он встал?
Она ответила не сразу.
— Стыд.
— За кого?
— За себя. Мне показалось, что все думают: она не справилась. Не удержала. Не предотвратила. Как будто это была моя работа — сделать так, чтобы он не сорвался.
Олег повернулся к ней. На лице было выражение, которого она раньше не видела. Не обида. Не вина. Что-то похожее на удивление.
— Ты стыдилась?
— Да.
— Не злилась?
— Злилась потом. Сначала стыдилась.
Андрей Викторович записал что-то в блокнот. Ручка скрипнула по бумаге.
Они ходили вместе четыре раза. Не каждую неделю, но регулярно. Потом Наташа стала ходить отдельно. Не к Андрею Викторовичу, а к женщине по имени Елена Сергеевна, которую порекомендовала Лена.
На первом приёме Наташа рассказала про день рождения. Про торт. Про свечки. Про видео. Про звонок Марины. Про фразу Сони: «Мам, а папа опять злой?»
Елена Сергеевна слушала. Потом спросила:
— А когда вы в последний раз делали что-то для себя? Не для детей. Не для мужа. Не для праздника.
Наташа открыла рот. Закрыла.
— Я не помню.
— Вот с этого и начнём.
Видео к осени забылось. Не совсем, конечно. Но перестало быть главной темой. Ирина и Костя развелись в сентябре по причинам, не имевшим отношения к видео, но Наташа подозревала, что общая склонность Ирины выносить чужое на обозрение сыграла свою роль и в их собственном браке.
Тамара позвонила в октябре и сказала странную вещь.
— Наташа, я хочу извиниться.
— За что?
— За то, что на дне рождения сказала «он устал просто». Это было нечестно. Я знала, что дело не в усталости. Я так тридцать лет говорила про Геннадия. Устал, нервы, работа. А он просто не умел по-другому.
— Тамара...
— Подожди. Я рада, что Олег ходит к этому... к специалисту. Я рада, что ты его отправила. Потому что я не отправила. И мы с Геннадием всю жизнь прожили так, что я каждый праздник накрывала стол и ждала, когда он встанет и начнёт перечислять.
Наташа слушала. На кухне тикали часы. Соня в комнате пела что-то неразборчивое, но весёлое.
— Спасибо, — сказала Наташа.
— За что?
— За честность.
В ноябре был Мишин утренник в садике. Олег пришёл. Сел на маленький стул в зале, где пахло мандаринами и гуашью, и смотрел, как Миша читает стихотворение.
Миша забыл вторую строчку. Замер. Посмотрел в зал.
Олег показал ему большой палец.
Миша вспомнил и дочитал до конца.
После утренника Олег подошёл к сыну и сказал:
— Отличный стих.
— Я забыл середину.
— Зато концовка была сильная.
Миша улыбнулся. Первый раз за долгое время Наташа видела, как сын улыбается отцу без проверки. Без осторожности. Просто так.
Она стояла у двери и держала Мишину куртку. На куртке была оторвана пуговица, она заметила это только сейчас.
Надо пришить, подумала она. И подумала ещё, что иногда мысль о пуговице означает, что остальное, кажется, можно пока не держать.
Новый год они встречали вчетвером. Без гостей. Наташа спросила детей, чего они хотят. Соня хотела блины. Миша хотел лего. Олег хотел, чтобы они сами нарядили ёлку.
Они наряжали до одиннадцати вечера. Мишка повесил все шары на одну ветку, и ёлка накренилась. Соня замотала гирлянду вокруг ствола так, что лампочки светили внутрь, а не наружу. Олег попытался поправить и уронил звезду. Звезда не разбилась, но потеряла один луч.
— Четырёхконечная звезда, — сказал Олег.
— Бывают такие? — спросила Соня.
— Теперь бывают.
Наташа стояла рядом и держала коробку с мишурой. Коробка была старая, ещё от её мамы. На крышке надпись фломастером: «Ёлка», и дата: 2009.
— Мам, давай мишуру! — крикнул Миша.
Она дала. Миша обмотал ёлку за тридцать секунд. Криво, густо, местами двойным слоем.
Ёлка выглядела нелепо. Неровно. По-настоящему.
Олег посмотрел на Наташу. Она посмотрела на него.
Никто ничего не сказал.
Но и свечей задувать не нужно было.