«Каждое слово в русском языке имеет свой цвет и поэтическое излучение», – писал Константин Паустовский.
Эта мысль стала ключом к пониманию того, почему я вдруг начал по-новому слышать и видеть окружающий мир.
А началось всё год назад на проходной института, где я работаю. Раз в три дня на смену заступает охранник Слава Махарашвилли. Ну как Слава – думаю, уже очень давно Вячеслав. Настоящий грузин с великолепным акцентом и такой замечательной манерой говорить, что даже после утреннего приветствия невольно ждёшь продолжения тоста. Этот пожилой добродушный мужчина в свободное время любит выходить на улицу и разговаривать о погоде с водителями или другими сотрудниками, ненадолго запертыми с ним в одном здании в силу трудовых обязанностей. Работаю я техником и с удовольствием устраиваю себе перерывы, во время которых слушаю истории о солнечном Тбилиси его молодости, каждый раз уклончиво, на словах, планирую туда съездить, собираю редкие сплетни – самые достоверные новости о событиях на работе.
Год назад я купил книгу с работами Вагаршака Элибекяна и как-то упомянул об этом. На что Слава сказал:
– Такого не знаю. Пиросмани знаю – вот это сила! А Паустовского знаешь? «Миллион алых роз» знаешь? Посмотри, почитай, не пожалеешь.
Услышал – да и забыл.
А потом случилась «встреча» с писателем. Не столкновение, не погружение, не потребность. Вовсе нет. Просто я купил всё, до чего смог дотянуться, связанное с художником Нико Пиросмани (Пиросманашвили): различные печатные издания, начиная с книги «Советский художник» 1967 года. Я вглядывался в работы, почти не обращая внимания на тексты искусствоведов, – получал удовольствие в, скажем так, привычном виде.
Особого секрета в истории песни «Миллион алых роз» нет. Этот невыдуманный сюжет Константин Паустовский описывает в главе «Простая клеенка», вошедшей в повесть «Бросок на юг».
«В «Броске на юг» – пятой части автобиографического цикла «Повесть о жизни» – отражен короткий, но насыщенный событиями и встречами отрезок жизни автора, охватывающий 1922 – 1923 годы. Действие в основном протекает на черноморских берегах Кавказа: Сухуми, Батуми, Тбилиси, переезды и поездки по Закавказью. Тогда эти города назывались по-иному – Сухум-Кале, Батум, Тифлис», – так пишет в предисловии к книге Вадим Паустовский – сын писателя.
Но это лишь небольшое отступление, потому что однажды вечером я сел и прочитал этот рассказ. Перечитал несколько раз – и не потому, что не понимал, а наоборот: внезапно я стал слышать и именно «понимать» родной язык. А все диалоги в моей голове звучали с акцентом Славы из института. Странное чувство, когда второй голос – голос автора – принадлежал человеку глубоко мне симпатичному.
Внимание к деталям, любовь к каждому слову вызвали удивительное ощущение: я держу в руках нечто настолько ценное, что этим хочется поделиться. Поэтому, если вы любите живопись, искусство, русское слово – пожалуйста, уединитесь на несколько драгоценных минут – те мгновения, за которые сражаются тысячи маркетологов, шоуменов и торговцев эмоциями. Не полагайтесь на отзывы, сокращённые версии, справки от ИИ и даже на школьный опыт. Останьтесь наедине с текстом, с человеком, с собой.
У Паустовского в творчестве почти нет отрицательных персонажей. Поначалу я не мог понять причины этого. А ответ оказался прост: настоящий писатель не выдумывает мир и сюжет. Он добивается доступными ему инструментами того, чтобы читатель сам открывал новые грани своей души.
Вот уже месяц я читаю его рассказы из книги «Бросок на юг». Мне довелось однажды побывать в Абхазии, и как же я жалею, что не открыл для себя Паустовского раньше. Он стал бы лучшим проводником для того путешествия.
Нет смысла наполнять экран цитатами – так же как нет смысла показывать кусочек полотна живописца и просить зрителя оценить гениальность творческого замысла и мастерства. Паустовский, на мой взгляд, – это Куинджи в мире русской литературы. Его описания природы, мест и событий, свидетелем которых он стал – это динамика, чувства, сенсорика человека разумного, способного любить и влюбляться в то, что он видит.
«Последний луч солнца, падая на землю, показывает её совсем в ином виде, чем под прямыми солнечными лучами. Всё становится более выпуклым и весомым. Краски приобретают густоту, приближают к нам первые планы ландшафта, но вместе с тем удлиняют дальние и уводят их в бесконечную прозрачность.
Этот эффект последнего солнечного света впервые заметили художники – Клод Лоррен, Манэ, Тёрнер, наш Левитан и многие другие. Следя за их взглядом, мы увидели то же самое, что видели и они», – пишет Паустовский.
Каково это наблюдать закат с таким комментатором?
«Сейчас я опять поймал себя на мысли, смущающей меня постоянно. Когда я разрушаю более или менее трезвое течение прозы, бросаясь в излюбленную область звуков и красок, то теряю в некоторых случаях чувство меры. Желание передать окружающим своё видение мира бывает настолько сильным, что требование соразмерности отступает перед ним».
Я обязан оставить хотя бы небольшой отрывок, деталь, элемент того полотна, что предстаёт перед читателем:
«Хмурая и теплая зима поселилась в порту. Иллюминаторы пароходов были освещены изнутри, будто во всех каютах горели ёлки. Море затихало после бури и сонно пело, задумчиво перебирая гальку. Цвет воды был светло-серый, но удивительно теплый и прозрачный.
Вся преувеличенность южных красок и несколько крикливый цвет моря исчезли и приобрели сдержанность.
Однажды я видел, как в порт вползал заржавленный до красноты высокий грузовой пароход. По морю шла волна, и пена, облизывая борта парохода, тотчас таяла.
Заходящее солнце светило угрюмо и низко. Соединение белой пены, рыжих бортов и красного солнечного пламени в стеклах палубных надстроек показалось мне одним из живописнейших зрелищ, какие я видел на земле».
Лично для меня это был новый опыт чтения: мой внутренний зритель хлопал в ладоши и радовался, как ребёнок: «Получается! Я это вижу, я это чувствую – я хочу так же смотреть на мир!». И тут пришло осознание: да, каждое слово в русском языке действительно имеет цвет.
Я начал историю с дружеской подсказки от охранника – а по сути с одного из самых щедрых подарков за последнее время от человека, который просто поделился своим опытом.
Марлен Дитрих при встрече с Паустовским в Москве встала перед ним на колени. Его четыре раза номинировали на Нобелевскую премию – но всякий раз отказывали под давлением, а не по творческим причинам. Это был писатель, который при Сталине умел не писать о Сталине, кто вернул русскому читателю имена Грига и Ахматовой. Паустоуский писал для человека и о человеке, и сегодня, читая его книги, можно с гордостью сказать: «Да, я тоже говорю на русском языке, я слышу его музыку и каждое слово здесь имеет свой цвет».
Один знакомый филолог, узнав о моём увлечении, посоветовал: «Читай его письма!». И это отличный план на лето, где каждый день достоин стать днём русского языка.
Всем красоты слова и мира.
Те самые пейзажи.