Что такое происходит в голове и сердце, когда какое-нибудь слово, звук, цвет, запах, локон волос, знакомый почерк, цветок, рисунок, вещица забытая, внезапно воскрешает в нас былое? Всегда ли в нашей воле вызвать воспоминания? Не ускользают ли иногда из памяти разные встречи и случаи в нашей жизни, и тем более числа, местность, имена и названия лиц и мест, даже самые, когда-то милые, черты родных и друзей при продолжительной или вечной с ними разлуке? Прошлое как бы таится в нас до поры до времени, словно клубки сложены в голове и сердце, как связки решенных дел в Архиве. Удалось тронуть одну нить, и она потянулась... и клубок развивается... и какая пестрота в этой нити, в этих клубках, в этой, самой жизнию начертанной в мозгу, летописи!... Сколько разнородного сталкивается, сцепляется, складывается в пробужденной памяти и рисует, однако же, что-то целое и стройное. Потяну же нитку попавшегося мне клубка.
Эпиграфом к статье я выбрал отрывок из записок Николая Васильевича Сушкова, чиновника и литератора, упоминавшегося уже в рассказе о тайнах Пименовской церкви:
Конечно, сам Николай Васильевич заслуживает рассказа обстоятельного и неторопливого, как его произведения. Надеюсь, в недалеком будущем читатели канала еще узнают много интересного и о нем, и о его родне, в которой склонность к литературному творчеству проявлялась едва ли не у каждого, причем, на протяжении нескольких поколений.
Здесь же мы лишь посмотрим его глазами на историю, произошедшую с известным композитором Александром Алябьевым и братом рассказчика, а также на несколько других, тоже из жизни брата Сушкова. Но прежде не могу не упомянуть о еще одном, как тогда говорили, анекдоте, гораздо более известном, приводимом едва ли не в каждой статье о Грибоедове или Алябьеве, появляющейся в интернете (да и в печати) в последнее время. Первая публикация была в Русском Архиве полтора века назад и до сих пор она на слуху у любителей анекдотов:
А первая история случилась двумя годами ранее, и тоже в театре, правда, в Петербурге.
Вот как описывает ее Николай Сушков [орфографию я стараюсь сохранять - f.]:
В 1823 г. брат мой , не думав, не гадав, попал в беду: адъютант корпусного командира, Н. М. Бороздина, А. А. Алябьев (даровитый музыкант-композитор) приходит с приятельского обеда в театр, навеселе, переодетый во фрак, и садится рядом с ним. Ужасная для хранителей воинской формы метаморфоза была замечена, тем больше, что нафабренные усы (технический термин) прямо обличали гусара. Когда Алябьев, пошумев в партере, вышел, во время междудействия, в коридор, присяжные соглядатаи обратились к нему с вопросом: "Какого он полку и зачем не в мундире?" Громко ругнув их и погрозив приколотить первого, кто осмелится загородить ему дорогу, причем строгие блюстители порядка расступились, он достиг своих дрожек и ускакал. Тут они приступили к брату:
– Кто этот переодетый офицер?
– Не знаю.
– Вы с ним рядом сидели.
– Мало ли кого судьба посадит рядом в креслах
– Вы с ним разговаривали.
– Как будто нельзя в театре разговаривать с соседом, хоть бы и незнакомым.
– Не скрывайтесь, вы говорили с ним дружески, вы унимали его при каждом шумном движении, при возвышении голоса, при хохоте. Вы его знаете.
– Ну, если на то пошло, знаю.
– Так назовите!
– Не назову.
– Это ваш долг.
– Ваш долг быть соглядатаями, за что вы получаете жалованье и награды, а мой долг, долг порядочного человека, не быть доносчиком. Да за это же мне и гроша не дадут. Понимаете, что это было бы и подлость и глупость.
– Ваша фамилия?
– Сушков.
– Где служите?
– В Департаменте Внешней Торговли Начальником Отделения.
– Где живете?
– В доме Канаева, у Канаева моста.
Допрос снят. Допрошенный возвратился в свои кресла. Представление кончено. Он дома; напился чаю в семье, с сестрой М. В. Беклешевой, с мужем ее, отставным кавалергардом, и с братом Андреем В. За полночь все они улеглись спать. В два, или три, часа тревога в воротах, на дворе движение, дом окружен жандармами, альгвазилы шумно взбираются на лестницу, стук в дверях... без вины виноватый взят с постели и отправлен в крепость. Едва успел он накинуть на себя бухарский халат, надеть спальные торжковские сапожки и прикрыть черные кудри ермолкой. Испуганная, на руках с грудным младенцем, сестра чуть не умерла со страха. Все жильцы в доме переполошились. Даже известная французская оперная актриса Данжевиль Вандерберг охрипла с испуга, целую неделю не кокетничала и не позволяла одному из своих обожателей, Кн. Г. , освещать и украшать цветами ведущую в ее покои лестницу.
Он пробыл в заточении несколько недель. Просидел бы и больше, если б не Шереметевы, В. С и Т. И. О Евангельской любви их к ближнему я говорил уже прежде [в книге о Московском Университетском Благородном Пансионе Николай Васильевич упомянул о том, как Василий Сергеевич Шереметев вымолил прощение Завадовскому, убийце своего сына, после знаменитой четверной дуэли - f.]. Они, через Гр. Модена, успели тронуть его участью Великую Княгиню, Александру Федоровну. Она умалила Александра Павловича освободить его из заключения. Впрочем, министр финансов, граф Д. А. Гурьев, еще прежде, тотчас же по взятии преступника, объяснял Государю, что он необходим по делам внешней торговли, что он уж не юноша, а отец семейства, человек степенный, нравственный, и что, конечно, донесение о происшествии в театре не совсем верно. На это сказано: "Покуда не назовет виновного гвардейца, не будет освобожден". Желание, чтобы брат мой назвал это таинственное лицо, было так сильно, что, когда даже князь П. М. Волконский спустился в подземелье, чтобы объявить ему прощение, он все таки (по приказанию Его Величества) попытался сперва предложить условие:
– Вот я сам к вам пришел, Петр Васильевич, чтоб по тому участию, которое я всегда принимал в вас, лично посоветовать вам не упрямиться.
– Я уже просидел здесь несколько недель. Досижу и еще, сколько велено.
– У вас дети. Приятно ли вам, доброму отцу, держать их в печальной неизвестности о вашей участи?
– Бог не оставит сирот [жена Сушкова умерла в 1817 году после рождения сына, дети жили в Москве с сестрой Прасковьей и др. родней - f.]
– Вам нужна служба. Вы можете лишиться оной.
– Я наймусь в управители, пойду в актеры.
– Так вы решительно не хотите назвать повесу?
– Не хочу и не могу.
– Упрямец, что с ним будешь делать!.. Это адъютант Бороздина, не так ли?
– Не знаю.
– Опять: не знаю!.. Это Алябьев. Он сам недавно повинился.
– Очень рад за него.
– А я рад за вас. Посидеть бы вам еще тут...
Вышел узник, перекрестясь, на вольный воздух, свободнее вздохнул и побрел домой, нашептывая грустно из Шильонского узника:
Взгляните на меня: я сед!
Но не от хилости и лет!
Не страх внезапный в ночь одну
До срока дал мне седину...
Что за судьба наша, скажу мимоходом: брат П. В. потомился в Петропавловской крепости за чужую вину; я погостил два месяца в крепости Тираспольской за собственную; [дуэль с шурином К. Я. Булгакова – Константином Варламом, закончившаяся гибелью последнего – f.] брат Александр В. [отец Е. А. Сушковой - адресата ранних стихотворений Лермонтова – f.] и умер в заточении за любовные похождения. Третий мой брат, Василий В. был без вины три раза под военным судом...
Прервем на этом рассказ Николая Васильевича и вернемся к Алябьеву. Некоторые биографы композитора склонны считать, что этот эпизод послужил поводом для его отставки, но это плохо согласуется с хронологией событий. Случай в театре произошел весной 1822 года (Николай Васильевич немного ошибся с датировкой события). Судить об этом можно по записи петербургского коменданта, имеющейся в деле Алябьева:
1822-го года с мая 4-го по 4-е июня содержался под арестом в Санкт-Петербургской Петропавловской крепости по приказанию бывшего начальника Главного Штаба Его Императорского Величества генерал-адъютанта князя Волконского адъютант генерал-адъютанта Н. М. Бороздина, Лейб-гвардии Конно-Егерского полка капитан Алябьев, а за что именно, неизвестно
В апреле 1823 года после конфликта с Аракчеевым Петр Михайлович Волконский был освобожден от должности и уехал за границу в отпуск, поэтому посетить Сушкова отдать приказ об аресте Алябьева он мог только годом ранее. А приказ об увольнении Алябьева из армии вышел в конце ноября, причем, формулировка совсем не свидетельствует об опале:
За ранами. По Кавалерии. <...> Адъютант Корпусного Командира 4-го Резервного Кавалерийского Корпуса Генерал-Адъютанта Бороздина 1-го, Лейб-Гвардии Конно-Егерского полка Капитан Алябьев Подполковником, с мундиром и пенсионом полного жалованья
Петр Сушков мог быть знаком с Алябьевым через своих братьев — Василия, служившего в 1-м Украинском Казачьем полку в Отечественную войну, и Александра – известного московского картежника и бретера, отца Екатерины Сушковой (Хвостовой), оставшейся в истории из-за своих отношений с Лермонтовым и опубликовавшей о нем интересные воспоминания.
После описываемых событий судьба развела наших героев по разным направлениям, более десяти лет у них почти не было никакой возможности свидеться. Почти — потому что в 1833 году в Оренбурге, где Петр Васильевич верой и правдой отслужил семь лет, встреча могла бы случиться, задержись начальник таможни чуть дольше на службе. В июле в город приехал Владимир Даль, в сентябре побывал Пушкин..., а Алябьев, если судить по его письмам, оказался в Оренбурге только ближе к концу года. Но Петр Васильевич спешил на свадьбу дочери Екатерины с Андреем Федоровичем Ростопчиным, состоявшуюся в конце мая в Москве, поэтому задерживаться в Оренбурге не стал, и предполагаемое место встречи перенеслось в Москву, где Сушков поселился, выйдя в отставку, а Алябьев, несмотря на запрет, периодически появлялся, используя им же изобретенный чемоданный метод. Суть метода этого заключалась в следующем: поскольку в столицах ему запрещено было только проживание, а проезжать через них не возбранялось, то каждый раз приехав в Москву, Алябьев выезжал навестить своих друзей из дома приютивших его родных в экипаже, к которому были прикручены пустые саквояжи, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что опальный композитор здесь всего лишь остановился по дороге в какое-то из подмосковных имений.
О том, что знакомого своего Алябьев не забывал, говорит и то, что он написал два романса на стихи его дочери, Евдокии Ростопчиной: "Боюсь, боюсь..." и "Талисман"(первое стихотворение поэтессы). Но историю о нелегкой судьбе композитора мы отложим до следующей статьи, где я постараюсь собрать всю доступную информацию о роковой картежной игре в его доме в феврале 1825 года. Пока же предлагаю немного поближе познакомиться с Петром Васильевичем, человеком далеко не заурядным и достойным подробного рассказа.
Он родился в 1783 году в семье Василия Михайловича Сушкова (1743-1819), впоследствии действительного статского советника и Симбирского губернатора. Воспитание получил в Тверском Дворянском училище и с ранних лет проявил склонности к актерской игре и литературному творчеству. Последняя, по всей видимости, досталась ему от матери, Марии Васильевны, урожденной Храповицкой (1754-1803), в родне которой, кроме нее самой, тоже немало литераторов. Забегая вперед, скажу, что и дети Петра Васильевича Евдокия, Сергей и Дмитрий трудились на этом поприще. Сама же Мария Васильевна была дочерью Елены Михайловны Сердюковой (1723-86), по слухам и непроверенным данным — внебрачной дочери Петра I. Слухи эти, по всей видимости, опирались на дружбу Елены Михайловны с императрицей Елизаветой Петровной, предполагаемой сестрой, а также на отсутствие во внешности бабушки Петра Васильевича азиатских черт, которые ей полагалось иметь как дочери М. И. Сердюкова, природного монгола.
И вот девятнадцатилетний "правнук императора" вступает на литературную стезю, в 1802 году Петр Сушков в университетской типографии Москвы издает свой перевод книги П. Бланшара "Дети природы", а в следующем году пишет Драмму в 4-х действиях "Юлия, или следствие обольщения". Читать ее сегодня без улыбки, не посмеиваясь над трескучими оборотами речи персонажей, совершенно невозможно, но первые постановки пьесы имели определенный успех у зрителя, об этом можно судить по послесловию автора к изданию 1805 года. В нем он даже упоминает, что исполнительнице главной роли г-же Карневичевой восторженной публикой был брошен на сцену кошелек, и заключает, что "если пьеса моя и неудачна, то ее можно назвать самой счастливой моею неудачею".
Как пишет в воспоминаниях Николай Васильевич, его брат Петр и сам был неплохим актером, его игра в любительских спектаклях очень нравилась зрителям. Не чурался он и поэзии.
Смолоду он пописывал и стишки, для альбомов и для приятелей, ради шутки, на заданные рифмы при игре в буриме, и при случае экспромтом, но никогда не печатал. Так за спором об эпитафии Пирона:
Ci-gît ma femme — ah! qu' elle est bien / Pour son repos et pour le mien
Будто бы ее невозможно перевести на русский язык, но (один в ту пору еще не женатый в кружку остряков женатых) экспромтом сказал эпитафию по-русски:
Вот памятник жене моей:
Как хорошо и мне и ей
Пленясь мимолетом одной из московских ветрениц и досадуя на их пристрастие к военным и придворным мундирам, он написал полусатирические, полуэлегические куплеты. У меня их нет. Вспомнились мне только три куплета. Вот они:
Я желал бы быть с усами,
Саблей, шпорами греметь,
Вышить платье галунами
И на фалде ключ иметь.
Тут бы милая Фимета
Танцевать со мной пошла,
И, искавши эполета,
Может сердце бы нашла.
Посмотрите, как танцует,
Как он мило говорит!
Как он ловко вальсирует
И усами шевелит!
В начале своей карьеры Петр Сушков поступает в Коллегию иностранных дел, желая служить на дипломатическом поприще, затем полагает вступить в гвардию, но в начавшуюся первую войну с Наполеоном оказывается в армии Комиссариатским офицером. Удачный случай, произошедший с ним после Аустерлицкого сражения, дал ему надежду стать гвардейцем и адъютантом цесаревича Константина Павловича, но приближенные последнего, ревнуя императорского брата к новичку, интригами и хитростью заставили Петра Васильевича отказаться от строевой службы.
В начавшейся войне 1812 года Петру Васильевичу удалось проявить себя как умелого организатора поставок воюющей армии. Подрядчики и поставщики амуниции и продовольствия, пользуясь ситуацией, в тяжелое для страны время невероятно взвинтили цены на свои товары и услуги. Сушков же, возмущенный их действиями, принимает отчаянное решение снабжать армию по прежним ценам и при этом всю ответственность за его выполнение берет на себя. Он набирает собственный штат комиссионеров, поверенных и мелких торговцев и посылает их за товарами по всем городам и весям. Собирает по кабакам, зарядьям и площадям работников и мастеровых, заводит швальни (швейные мастерские), подыскивает закройщиков, сапожников, седельников и т. п. За все военные годы миллионы казенных денег проходят через его руки и, к удивлению многих, ничего к ним не прилипает. Единственная ему награда за сей великий труд — орден Владимира 4-й степени, да еще благодарность московского главнокомандующего графа Ростопчина и генерала Кригс-Комиссара А. Татищева.
Но еще перед войной Петр Васильевич (Комиссионер, чиновник 8-го класса) женится на дочери подполковника в отставке Ивана Александровича Пашкова Дарье Ивановне (1790-1817). В браке у них рождается трое детей: Евдокия (1812-1858), Сергей (1816-1893) и Дмитрий (1817-1894), после рождения младшего Дарья Ивановна умирает, заботу о детях берут на себя ее родители. У них в Москве собственный дом, в котором Петр Васильевич с семьей и жил в течение этих шести лет.
После смерти жены, в 1818 году Петр Васильевич отправляется на Урал, на железные заводы своего тестя, наводить там порядок. Прекрасный хозяйственник, он занимается восстановлением производства, а по сути - создает его заново, борется со злоупотреблениями управляющих, находит общий язык с работниками и мастерами, ведет судебные тяжбы, делает производство рентабельным, одним словом, превращает пустыню в оазис, не забывая при этом однако и о литературе.
Вероятно, сплав актерской и поэтической натуры породил в душе Петра Васильевича склонность к мистификациям. Едва прибыв на Урал, он пишет письмо Николаю Гнедичу, где представляется пожилым человеком, которого судьба под конец жизни "случайно сделала обитателем Хребта Уральского". Искусно вплетая в свой стиль слова и выражения полувековой давности, он просит у известного поэта прислать сочиненные им "белыми стихами несколько песен в роде Оссиана". Пораженный стилем письма и глубоким пониманием его поэзии, Гнедич с радостью пишет ответ незнакомцу, высылая спрашиваемые тем стихи:
Если б все читатели баловали писателей стихов такими письмами, каким вы меня почтили, то я думаю, что поэты даже страдальцы нашли бы довольно отрады, их перечитывая. В самом деле, слышать стихотворцу, что в край столько отдаленный доходит голос его — уже приятно, а читать еще о себе мысли, с такою образованностию ума и слога изложенные, еще более лестно. Но для меня отзывы ваши, почтенный незнакомец, были уже столько лестны, что я готов был принять письмо ваше за отзыв кого-либо из старых моих знакомцев, тем более, что образ ваших мыслей и способ их изложения говорят не то об вас, чем вы быть хотите; они совершенно возвышают вас над сферою существ, обитающих на Урале. Одним словом, я принял бы письмо ваше за приятельскую шутку, если б оно не дышало тем добродушием, которое вселяет доверенность.
Переписка продолжилась, читать ее довольно интересно, Гнедич очень хочет узнать имя своего корреспондента, но Сушков подписывает следующее письмо, в котором он делает подробный разбор его произведений, лишь буквами ЦЧШЩ. Неизвестно, рассказал ли в конце концов Петр Васильевич Гнедичу о своей мистификации по приезде в Петербург, — хочется верить, что признался и покаялся — зная характеры обоих, нет оснований полагать, что между ними при этом могло возникнуть непонимание.
А Петр Васильевич, получив от тестя вознаграждение за проделанную работу (аж 30 тысяч ассигнациями), принимает решение вернуться на службу и поступает в Департамент Внешней Торговли Министерства Финансов к графу Дмитрию Александровичу Гурьеву чиновником для особых поручений. Из сослуживцев его не могу не упомянуть секретаря того же департамента камер-юнкера и титулярного советника Ивана Петровича Мятлева.
Оставив детей в Москве на попечении родных, Петр Васильевич переезжает в Петербург, где поначалу имеет чин 7-го класса, но уже в начале 1822 года становится коллежским советником. Таковым он пробудет достаточно долго, девять с половиной лет, пока в сентябре 1831 года не получит статского советника. Не последнюю роль в столь долгом его пребывании в одном чине сыграл и случай в театре. Но перед этим была еще одна замечательная история. Вернемся к рассказу его брата:
Здесь удалось открыть ему значительную контрабанду. Невозмутимы англичанин входит с порядочным узлом звонкой монеты и , едва кивнув хозяину головой, кладет узел на стол. Брат спрашивает:
– Что это?
– За контрабанду.
– Напрасно беспокоитесь.
– Тут много.
– Дело уж в ходу.
– Ход можно остановить.
– Не думаю.
– Можно.
– Я не могу
– Завтра же без вас сделается
– Делайте
– Подумайте, тут много.
– Не могу, не могу, не хочу.
– Прощайте.
Англичанин взял свой узел и ушел, сказав про себя вполголоса: Fool! Должно, однако, отдать чудаку справедливость: он знал уже, что дело это кончится благополучно, что дипломатическое ходатайство, с одной стороны, через Несельроде, и живое участие в нем с многих сторон, от Таможни до Департамента Внешней Торговли, избавят его от разорения; но как человек, привыкший уважать права каждого, он не хотел лишить законной награды поимщика запрещенных товаров. На другой день по Высочайшей воле контрабанда англичанину возвращена; штраф, падавший на него, прощен, а поимщику, вместо значительной суммы наградных денег, пожалован орден Св. Анны 2-й ст., позже украсили его и алмазами, которые он тотчас продал, а орден свой убрал стразами. Не до щегольства, когда деньги нужны. А брат мой, как и вся наша семья, был очень небогат.
Таков был Петр Васильевич Сушков, случайно очутившийся в соседнем театральном кресле с Александром Алябьевым. И логика его дальнейших поступков вполне вписывается в историю предшествующих событий.
Рассказанный случай с моим родным узником (братом Петром В. ) пересек ему дорогу по службе. Должность его была занята. Он остался чиновником для особых поручений, и несколько месяцев скитался из края в край России по разным делам. Новый министр, Гр. Е. Ф. Канкрин, определил его начальником Оренбургского таможенного округа
Забрав из Москвы сыновей, Петр Васильевич едет в Оренбург, где поначалу его карьера идет довольно гладко. Он сходится на дружескую ногу с главным начальником края Петром Кирилловичем Эссеном, но через какое-то время дружбе этой приходит конец. Эссена переводят из оренбургских губернаторов в петербургские, где он руководит борьбой с начавшейся в 1830 году эпидемией холеры, полагая наиболее эффективным методом устройство карантинов. Сушков же, усомнившись в его эффективности, пишет письмо Канкрину, который в целом с ним соглашается, но:
"Все это, батушка, очень хорошо", - сказал мне граф Егор Францович, покуривая кнастер, или вакштаф из пенковой трубки на коротеньком чубуке и поплевывая в горящий камин, – "брат ваш совершенно прав, да ведь нельзя же ему тягаться с Петром Кирилловичем. Пожалуй, напишет к Государю, отвезут дальше Урала. А там после оправдывайся!.. Я просил Дмитрия Гавриловича (Бибикова, Директора Департамента Внешней Торговли) вызвать брата вашего сюда по делам службы". Граф угадал. От Эссена была получена бумага в таком смысле, чтоб или его, доверенное лицо Императора, или Сушкова, прочь из Оренбурга. К счастию, эта бумага была у меня в руках (я тогда управлял 1-м Отделением Медицинского Департамента), и Министр Внутренних Дел, граф Закревский, не дал ей хода, а только успокоил Эссена сообщением, что Сушкову предписано явиться в Петербург, и что в Оренбург он не возвратится. И вот он опять приписан к Министерству Финансов, потом перечислен в Министерство Внутренних Дел, и опять начались скитания по беспредельной России. Между тем лета идут, силы упадают, он выходит в отставку, с пенсией в 1000 руб. асс., или около этого. Родился он в 1783, умер в 1855 г., в Пскове, под родственно-дружеской кровлей зятя нашего, Н. С. Беклешова.
Такая вот сложилась судьба героя нашего рассказа. Хочу при этом еще заметить, что разыскивая материалы к его биографии и роясь в архивах, мне приходилось не раз сталкиваться с занятными несовпадениями, которые подчас довольно трудно объяснить. Если к весьма приблизительному возрасту, указываемому в исповедных ведомостях, я уже достаточно привык и почти не удивляюсь таким неточностям, а пребывать в Москве во время службы в Оренбурге Сушков мог, находясь, к примеру, в отпуске или командировке, то на загадку его преждевременной (в 1831 году) смерти, указанной в одной из ведомостей, у меня нет ответа:
Закончить рассказ я хочу словами все того же Николая Васильевича Сушкова:
Вот какой размотал я клубок, и толстый, и пестрый и, пожалуй, местами скучный. Да как быть! История не водевиль. Ее цель не смешить, а рассказывать все напрямик: и худое и доброе, и веселое и печальное, и смешное и скучное...
Ваш Физик и Лирик