Янис вылез из воды и сел на камень, чувствуя, как прохладный воздух касается мокрой кожи. Вода в запруде была тёплой, но утренний воздух ещё не прогрелся, и каждый порыв ветра оставлял на плечах мурашки от резкого контраста температур. А потом мысли завладели разумом, и по спине прокатилась вторая волна — от усталости и ощущения собственной никчёмности, которое никак не хотело отпускать.
Нора протянула ему грубую тёмную рубаху. Он взял, не глядя на неё, резко натянул через голову, запутался в рукаве и выругался сквозь зубы на ткань, которая отказывалась слушаться. Пальцы были ещё влажными, материя прилипала к коже, и каждое движение требовало усилий, которых у него почти не осталось.
— Ты в порядке? — спросила Нора. Она стояла рядом и смотрела на него своим обычным спокойным взглядом, в котором читалось едва заметное любопытство.
— В порядке, — буркнул он. — В полном.
Он не был в порядке. Гул в голове стал тише, но не исчез — он прятался где-то на границе восприятия, усиливаясь при малейшем расслаблении. Мышцы ныли так, словно он покорил очередную вершину без подготовки, веки налились тяжестью. Он провёл ладонью по лицу, стирая остатки воды, и уставился на реку. Вчера ночью она спасла его — заглушила гул, убаюкала, дала несколько часов сна, но сегодня утром он смотрел на неё и чувствовал только внутреннюю слабость.
Янис ощущал себя беспомощным, болезненным, зависимым. Каждые несколько дней с ним что-то случалось: то болезнь, то ожог, теперь пробуждение, которое высосало почти без остатка все внутренние ресурсы, подобравшись и ко внешним — к телу. И каждый раз кто-то приходил на помощь. Тиль тащил его от реки, когда он сунул руку под солнце, и ругался сквозь зубы, но не бросил. Вейа лечила ожог, вливала отвар, объясняла устройство мира с терпением, которого он не заслуживал. Нора сидела с ним ночами, вливала отвар в первые дни болезни, водила сквозь миры, пела, пока он спал в тёплой воде, а до этого молча сидела у его гамака, пока он угасал от тоски.
Он вспомнил свою прежнюю жизнь — ту, что осталась под разбитым куполом мёртвой планеты. В том мире Янис никогда не просил помощи, как и не умел её принимать. Не умел быть слабым, потому что не хотел, доказывая себе, что может всего добиться сам. И сейчас, когда слабость стала постоянным состоянием, он чувствовал себя так, словно с него содрали кожу.
Он резко встал. Нора сделала шаг назад, давая ему пространство для взмаха широкими плечами.
— Научи меня, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Всему. Как справляться с этой энергией, как не сходить с ума. Я не хочу больше быть... — он запнулся, подбирая слово, — обузой. Я устал. Я хочу сам.
Нора смотрела на него долго. Он ожидал, что она скажет что-то вроде «ты не обуза» или «не говори так» — те самые обычные слова, протёртые до дыр, которые говорят, чтобы успокоить. Ему почти хотелось это услышать, чтобы можно было возразить, разозлиться, выплеснуть то, что кипело внутри. Но она не сказала. Вместо этого она коротко кивнула, и в этом кивке было больше понимания, чем в любых утешениях.
Они пошли обратно в деревню вместе. Утренний свет уже пробивался сквозь кроны, но был ещё тусклым, сумеречным, размытым плотным слоем серебристо-зелёной листвы, служившей второй крышей. Янис шагал молча, глядя под ноги. Нора шла следом, но на полпути она вдруг остановилась. Янис обернулся.
— Ты спросил, почему я пришла ночью, — сказала она. — А потом спросил, всегда ли я слышу всех. Я ответила — нет.
Янис ждал. Она смотрела на него так, словно решала, сколько правды он готов вместить.
— Я слышу тебя, потому что ты громкий, — сказала она наконец. — Не как другие. Твоя энергия — она другая. Я не знаю, как объяснить.
— Чужая?
— Нет. Скорее новая. Как будто ты принёс с собой что-то, чего здесь никогда не было. Не плохое и не хорошее. Просто другое. И я... — она запнулась, и на мгновение её спокойствие дало трещину, — я пока не поняла, что с этим делать.
Янис не нашёлся, что ответить. И они пошли дальше, и больше не говорили до самого дома.
Янис вошёл в дом, и хоть есть и не хотелось, но он заставил себя проглотить холодную кашу, оставшуюся со вчерашнего вечера. Запил водой из фляги, лёг в гамак, закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.
А потом потекли дни.
Сначала они были похожи один на другой: Янис просыпался, ел, шёл с мужчинами в рабочий посёлок и каждый день боролся с переизбытком энергии, которая так и норовила взорвать разум. Но однажды он решил попробовать принять её. И тогда пришлось учиться.
Он учился дышать иначе — расслабляться, пропускать потоки информации сквозь себя, не сопротивляясь.
С каждым днём гул становился всё тише, потому что Янис привыкал.
Он стал замечать то, чего не видел раньше. Сначала это были звуки: шорох в кронах, который не походил на ветер, трели, слишком ритмичные для случайного скрипа веток. Он поднимал голову, вглядывался в густую серебристую листву, но никого не видел.
— Кто это? — спросил он однажды у Норы, когда они сидели у реки.
— Птицы, — ответила она. — Ты их пока не видишь, но уже слышишь. Это хорошо. Значит, твоё восприятие расширяется.
— Я смогу их увидеть?
— Сможешь. Когда перестанешь стараться.
Он не понял тогда, что она имеет в виду. Но несколько дней спустя, когда он работал у дальнего края посёлка и на минуту присел отдохнуть, прислонившись спиной к стволу, что-то мелькнуло в воздухе. Он поднял голову — и замер. На ветке сидело существо, сотканное из полупрозрачного золотистого света, с длинным хвостом, раздвоенным, как два язычка пламени. Оно чистило крылья — или то, что было у него вместо крыльев. Существо закончило чиститься, склонило голову набок, словно разглядывая человека, и растворилось в воздухе.
С того дня он стал замечать их всё чаще, но стоило ему начать вглядываться, как птицы растворялись в воздухе — видеть их проще всего было боковым зрением.
Птицы не подходили близко к деревне, но в лесу, особенно в глубине, куда редко заходили люди, их было много. Иногда они пролетали прямо над головой, оставляя за собой слабый, как послевкусие, отзвук — не звук, а ощущение, похожее на короткое прикосновение тёплого ветра.
Они с Норой стали разговаривать больше. О том, какие лианы лучше срезать для корзин, а какие оставить, потому что они ещё живые. О том, почему вода в реке теплеет к вечеру — не только из-за камней, но и из-за того, что где-то глубоко под землёй проходит тёплая жила.
Однажды вечером они сидели у костра, и Янис рассказывал ей про то, как впервые увидел светящиеся камни.
— Я тогда подумал, что это просто камни, окрашенные светящейся краской. В нашем мире есть такая, которая днём выглядит как обычно, а ночью светится. Думал, может, Вейа их красит тайком.
Нора фыркнула.
— Красит?
— Ну да. Я же не знал. Я был уверен, что всё это — какой-то спектакль. Что меня разводят. Я даже хотел разбить один камень и посмотреть, что внутри.
— И правильно, что не разбил. Камни просто светятся.
— Я уже понял. Но тогда я был...
— Дураком? — подсказала она.
— Скептиком, — сказал он с усмешкой.
И тут Нора рассмеялась. Коротко, но искренне, и её глаза на мгновение стали совсем другими — живыми, тёплыми, без привычной сдержанности. Янис запнулся на полуслове и уставился на неё. Он впервые слышал, как она смеётся. И от этого звука внутри что-то дрогнуло.
— Ты смеёшься, — сказал он.
— Иногда, — ответила она, всё ещё улыбаясь.
И он понял, что хочет слышать этот смех снова. Просто потому что ему нравилось, как он звучит.
Прошло около двух месяцев, и Янис больше не чувствовал себя обузой. Он работал наравне со всеми. Он знал каждый дом в деревне, каждого ребёнка в лицо. И энергия — она больше не пугала его. Она стала частью его мира, как воздух, как вода, как свет голубого солнца.
Однажды ночью ему не спалось.
Он вышел из дома, прошёл мимо спящих деревьев, мимо потухшего костра, мимо дома Вейи, из которого всё ещё сочился слабый свет. Он не думал, куда идёт. Он просто шёл, потому что ноги просили движения, а голова — пустоты. Мысли крутились вокруг одного и того же: прошлое, мёртвый мир, море. Море, которое он видел с вершины дерева и с высоты полёта — бескрайнее, живое, не такое, как серые волны его родного мира. «Щас бы увидеть море», — подумал он даже не всерьёз.
Лес расступался перед ним. Он заметил это не сразу — просто в какой-то момент понял, что идёт уже долго, а тропа всё не кончается. И лес вокруг незнакомый — не тот, что вокруг деревни, и не тот, что у рабочего посёлка. Серебристые стволы стояли реже, между ними пробивался свет — странный, серебристый, не похожий ни на солнечный, ни на лунный.
Он пошёл дальше — теперь уже осознанно, с замиранием сердца. Воздух изменился: к привычному запаху прелой листвы и древесного сока примешалось что-то новое — солёное. И через несколько минут деревья расступились, и он вышел к пляжу.
Он почувствовал холодный песок босыми ступнями, как только ступил на него. Холод проникал сквозь кожу, поднимался по щиколоткам, но Янис не двигался, лишь стоял и смотрел, как волны накатывали на берег — не серые, как в его родном мире, а тёмно-синие, почти чёрные у горизонта.
Волна разбивалась о берег, и на мгновение вспыхивала россыпью искр — микроскопические существа, светящиеся в воде, как звёзды, упавшие в океан. Следующая волна приносила новые искры. И ещё. И ещё. Море дышало, пело вибрацией, которую Янис чувствовал грудью.
Он сел на песок и просто смотрел.
Лес привёл его, без проводника. Он подумал о море — и лес услышал. Он захотел увидеть море — и лес показал.
Внутри что-то разжалось. То, что было сжато в кулак с первого дня — с того момента, как его вышвырнуло на чужой берег. Он больше не чужой. Лес принял его.
Он не знал, сколько просидел так. Может быть, час. Может быть, два. Искры в волнах постепенно гасли, море становилось темнее, тише. А потом он встал, отряхнул песок с ладоней и пошёл обратно. Лес снова расступился перед ним, и через какое-то время он вышел к деревне — уставший, продрогший, и с таким чувством внутри, которого не испытывал никогда в жизни. С чувством, что он дома.
Прошло ещё несколько дней. Янис работал, но что-то изменилось. Он чувствовал себя увереннее, спокойнее. Он перестал бояться леса — и лес перестал его пугать. Иногда, идя по знакомой тропе, он замечал, что доходит быстрее, чем обычно. Иногда ему казалось, что он знает, куда сворачивать, ещё до того, как видел поворот.
Однажды вечером Нора подошла к нему после костра.
— Завтра вечером пойдём прогуляемся, — сказала она. — Если хочешь.
— Куда?
— Есть одно место. Я давно хотела тебе показать.
— Хорошо. Пойдём.
На следующий вечер они вышли из деревни вместе. Лес вокруг был тихим, умиротворённым, и Янис чувствовал его дыхание — ровное, глубокое, огромное.
— Ты изменился, — сказала Нора, не глядя на него.
— В каком смысле?
— В том смысле, что ты больше не кричишь. Ну, своей энергией. Раньше тебя было слышно за полдня пути. Как грозу. А теперь ты звучишь тише. Ровнее. Как...
— Как что?
— Как лес после дождя, — она чуть улыбнулась. — Спокойный. Чистый. Приятный.
— Это комплимент?
— Может быть.
Они шли дальше. Стволы становились реже, свет — ярче. Янис чувствовал, как воздух меняет вкус: к привычной влажности примешивалось что-то новое, резкое, как запах нагретого камня. Он не знал, куда они идут. Но он больше не боялся. Он шёл рядом с Норой — и лес расступался перед ними обоими.