В последние несколько лет жизнь со мной решила не мелочиться. То проблемы с лёгкими — да такие, что дышать становилось приключением. То затяжная депрессия с выгоранием, когда даже мысль о том, чтобы встать с кровати, казалась амбициозным бизнес-планом. То долги на пустом месте, возникавшие будто из воздуха, словно грибы после дождя. Я привык, что судьба не даёт мне скидок. Но в очередной раз она пришла ко мне, как приходит налоговая в офис мелкого предпринимателя: с порога, без стука, и сразу с несколькими увесистыми папками.
Несколько месяцев назад я разорвал сухожилие на ноге. Казалось бы — сухожилие, подумаешь. Но если вы никогда не рвали сухожилие, вам крупно повезло. Это такая штука, которая превращает любое передвижение в переговоры на высшем уровне. Хочешь дойти до туалета — готовь дипломатическую миссию. Нога становится капризной примой, а ты — её измученным импресарио. Порвал я его не на ультрамарафоне и не в схватке с аллигатором. Всё вышло до обидного прозаично. Я просто неудачно наступил на скользкую ступеньку деревянного настила на крыльце. Да, именно того самого настила, который кладут, чтобы люди меньше падали. Ирония уровня «премия Дарвина», но не посмертно, а вполне себе прижизненно. Я переставляю ногу, а другая нога соскальзывает по наледи. Я упираюсь носком в этот настил и понимаю, что лечу вперёд. Пытаюсь быстро переставить ногу, а она застряла в ступеньке. Хруст. Нога полностью разгибается назад. Боли не было — ровно до того момента, пока я не встал на неё. Вот тут мир и рассыпался на тысячу осколков.
Травматолог посмотрел и профессионально определил разрыв. Или растяжение. Сказал: «Ну, это две недели не ходить. А с твоим весом — может, и месяц». Но не ходить мне было нельзя. У меня не было опции «полежать месяц». Я купил на последнюю наличность трость, фиксатор и обезбол. Зафиксировал ногу, перед этим переклеив её синим кинезиотейпом. Выглядело это так, будто я починил себя синей изолентой. Как старый советский пылесос, который ещё послужит. Несколько дней я не ходил. Нога распухла раза в три. Отёк уходил медленно, нехотя, будто делал мне одолжение. Отлежался неделю, потом начал ходить — но с тростью. Шаркающая походка, сгорбленная спина, трость в руке. Я стал похож на молодого старика, который что-то забыл в этой жизни и теперь шаркает обратно.
А ещё, прошлым летом, меня сбил автомобиль. Не насмерть — жизнь не такая дура, чтобы так быстро заканчивать комедию. Она хотела, чтобы я ещё полежал и подумал. Удар пришёлся по касательной, но многострадальная спина немедленно дала о себе знать. Она вообще у меня — слабое место, как у любого, кто слишком много сидит, слишком мало двигается и слишком часто надеется на авось. И вот когда я почти вылечил последствия столкновения с автомобилем, случилось падение. То самое, с деревянным настилом и хрустом. Спина, ещё не оправившаяся от летнего ДТП, получила новый повод для недовольства. И теперь у меня был полный комплект: нога, спина и моральное истощение в подарок.
И вот я лежу. Спина болит, нога болит. Депрессия, из которой я почти выкарабкался, постучалась обратно. Сначала робко, как бывшая, которая хочет вернуть свои вещи. А потом нагло вошла, села в кресло и сказала: «Ну, рассказывай, как ты тут без меня». И я начал входить в неё повторно — плавно, как в тёплое и вонючее болото, где каждый всплеск — это мысль «а зачем вообще всё?». Дни превратились в серую кашу. Я лежал на спине, смотрел в потолок и считал неидеальности. Неидеальностей было семнадцать. Трещинка в углу, похожая на русло пересохшей реки. Пятно от давнего потопа — напоминает профиль грустного крокодила. Скол у люстры — маленькая лунная поверхность. Это была моя вселенная. В ней не было смысла, но была неплохая акустика для стонов. Руки не поднимались — не метафорически, а натурально. Я мог полчаса смотреть на кружку с водой и представлять, сколько шагов нужно, чтобы до неё добраться. Шагов было всего два, но в моём состоянии это напоминало логистику полярной экспедиции.
И вот тогда я снова начал писать стихи. Я их иногда пописывал и раньше — так, для себя, в стол. Но сейчас они стали необходимостью. Проза — это нудно и долго, проза требует усидчивости, а её у меня не было. Стихи же веселили. Их можно было сочинять, не шевелясь, просто проговаривая строчки в голове и потом набивая их одним пальцем в телефоне. Это были не стихи, а так — рифмованное отчаяние. Короткие, глупые, иногда шутливые. Первое, что я написал, звучало примерно так:
«Моя нога — кусок бревна,
Спина — как гнутая струна.
Лежу в кровати, как король,
Вот только трон мой — это боль».
Перечитал и засмеялся. Смех был нервным, с подхрюкиванием, но это был смех, а не плач, и уже это казалось достижением. Потом я написал ещё. Про то, как депрессия — это не чёрная дыра, а серая лужа, в которой лежишь и медленно пропитываешься бессмысленностью. Про то, как автомобиль стал моим самым запоминающимся свиданием прошлым летом. Про то, как сухожилие, оказывается, может ныть на разные лады — у него есть настроения, как у скрипки. Про лёгкие, которые иногда напоминают о себе свистом, будто внутри поселился маленький футбольный болельщик. Про долги, которые висят над душой, как неоплаченный счёт за чью-то чужую вечеринку.
Все эти тексты я сохранял в заметках ровно до того момента, как перечитывал их на следующее утро. А утром они казались мне отвратительными. Жалкими потугами графомана, которому больше нечем заняться. Я стирал их одну за другой. Чик — и нет стихотворения. Чик — и нет ещё одного. Заметки пустели, а мне становилось легче. Как будто вместе с корявыми строчками я удалял и часть той тоски, что их породила. Это был гигиенический ритуал: написал — выбросил — очистил корзину. Никаких следов. Никаких свидетелей.
Через месяц такой практики мой телефон, наверное, уже привык к тому, что в нём живёт графоман-невидимка. А я привык к мысли, что всё, что я пишу, обречено на уничтожение. Это даже успокаивало: никакой ответственности, никакого страха оценки. Полная анонимность перед самим собой. Я был как ниндзя от литературы: бесшумно написал, бесшумно удалил, никто не пострадал.
И вот однажды, лёжа в своей стандартной позе «краб на мели», я листал ленту соцсетей. Глаз зацепился за пост: сообщество «Шторм» приглашало на онлайн-марафон «На острове Буяне». Название отсылало к сказкам, к Пушкину, к чему-то из детства, когда мир ещё был большим и обещал чудеса. Там обещали давать каждый день творческое задание, а потом участники должны были выкладывать тексты и читать друг друга. Никаких оценок, никакого жюри. Просто люди, которые хотят показать свои буковки. Принимали и прозу, и стихи. Но стихи мне уже поднадоели, честно говоря. Я подумал: а почему бы не попробовать что-то другое?
Я долго сомневался. Точнее, лежал и сомневался — это единственная активность, которую мне позволяла спина. Внутренний голос (тот самый, что в депрессии обычно говорит «зачем тебе это?») нашёптывал: «Ты даже ходить нормально не можешь, какой из тебя писатель? Сиди смотри кино. Лежи смотри в потолок. Это твой уровень». Но другой голос — тихий, забитый, но упрямый — вдруг сказал: «А что ты теряешь? Максимум — удалишь ещё и чат. Ты это умеешь. Ты мастер удаления, в конце концов».
Я зарегистрировался. Взял ник «Типо Писатель» — потому что самоирония была единственной мышцей, которая у меня не атрофировалась. И сначала просто сидел и смотрел.
Первые дни на «острове» были похожи на разведку. Я заходил в чат, читал, что выкладывают другие, и не мог поверить, что бывает так. Люди — живые, настоящие, из разных городов и, возможно, планет — писали прозу и стихи, смеялись, хвалили друг друга, делились переживаниями. Атмосфера была неожиданно тёплой, как бабушкин плед, найденный на антресолях. Кто-то писал верлибры о том, как тоскует по лету. Кто-то — смешные четверостишия о котах и пельменях. Кто-то выкладывал мрачные философские эссе, а кто-то — абсурдные миниатюры про хлеб, который мечтал стать тостом. И на всё это не сыпался скепсис. Никто не писал «ну такое» или «ты не Пушкин». Никто не ронял презрительных эмодзи. Люди просто радовались тому, что кто-то ещё на этой планете хочет складывать слова в предложения. Я чувствовал себя шпионом, который проник в секретное сообщество добрых людей и теперь пытается понять, где подвох.
На первый день организатор дал задание — написать текст в любом жанре. И я подумал: какого чёрта я буду писать реализм или обычную сказку? Мне нужен киберпанк. Мрачный, смешной, с железом и нервными срывами. Потому что моя жизнь сейчас — это и есть киберпанк, только без крутых имплантов. С тростью вместо аугментированной конечности, с синей изолентой на ноге, с позвоночником, который помнит каждую кочку. Я сел и написал рассказ. Не буду рассказывать, о чём он — это моё, личное, но писал я его на одном дыхании, матерился вслух, смеялся над своими же шутками. Это был чистый кайф. Без примесей. Мне настолько понравился процесс, что я подумал: а почему бы не стать писателем? Не «типо», а самым настоящим? Почему бы не написать целую книгу?
Я выложил текст в чат с тем же чувством, с каким бросаешь бутылку в море. Думал: никто не ответит, никто не заметит, плюс-минус — какая разница. Но почти сразу пришёл комментарий в личку. Незнакомый человек написал: «Бро, это же гениально. Ты где так научился? Я серьёзно, это потрясающе».
Я перечитал это сообщение раз десять. Гениально. Потрясающе. Мне — мне! — написали такое. Человеку, который ещё вчера удалял собственные тексты, потому что они казались ему мусором. Человеку с синей изолентой на ноге и семнадцатью неидеальностями на потолке.
С того дня я стал писать постоянно. Задания марафона подкидывали темы, а я подкидывал в них свои нервы, кости и сухожилия. Писать становилось проще и проще, как будто внутри открылся какой-то шлюз. Слова текли сами, образы рождались из боли и превращались в нечто иное — в иронию, в юмор, в мрачную красоту. В чате меня ждали, мои тексты комментировали, их иногда разбирали на цитаты. «Типо Писатель» стал кем-то, чьи тексты ждали. Не звездой, не гением, а просто тем, кому пишут: «Ну, где там твой новый рассказ?». И это было самое странное и самое тёплое чувство в моей жизни. Оказывается, кому-то нужен не только я как невролог, но и мои буковки. В это до сих пор трудно поверить, но чат не даёт усомниться — там сразу требуют продолжения.
А потом первый марафон закончился, но я уже не мог остановиться. Я принял участие ещё в двух марафонах от «Шторма» — с другими заданиями, но той же магией. И каждый раз это было как возвращение домой. Я писал, экспериментировал, пробовал новые жанры и форматы. И незаметно для себя накидал материалов ещё на пару книг. Не специально — просто тексты копились, срастались друг с другом, обрастали связями и сюжетными линиями. Я вдруг понял, что у меня в черновиках лежит не одна книга, а три. Как будто я открыл шкаф, а оттуда вывалились готовые миры — только подшить и расставить по полкам.
И где-то посреди всего этого безумия я осознал одну важную вещь. Писать в стол я больше не могу. Мне нужны читатели. Живые люди, которые будут комментировать, писать своё мнение, критиковать, давать советы. Да, даже критиковать — потому что критика, если она честная, помогает расти. А похвала — ну, похвала тоже не вредит, чего уж там. Каждый отклик был для меня как маленький якорь, который удерживал от падения обратно в депрессивное болото. Когда кто-то писал: «Мне понравилось», я думал: «Значит, я существую не зря». Когда кто-то писал: «Это можно сделать лучше, попробуй вот так», я думал: «Значит, я могу расти». И оба эти чувства держали меня на плаву. Без читателей я бы, наверное, снова начал удалять всё, что пишу. Снова чик — и нет текста. Но теперь у меня были свидетели. Свидетели моего графоманства. И удалять при них было как-то неловко.
В один из дней всё окончательно перевернулось. Я сидел ночью, перечитывал написанное за все эти месяцы и вдруг понял: я действительно хочу написать книгу. Не абстрактно мечтать, а сделать. Я уже видел концепцию мира, я уже нащупал костяк сюжета, я уже слышал голоса персонажей в голове — а это, как известно, первый признак либо писателя, либо сумасшедшего. Я решил, что пусть буду и тем, и другим. В конце концов, сумасшествие у меня уже было, осталось добавить писательство.
Я лёг обратно в свою лежбищную позицию и уставился в потолок. Потолок смотрел на меня, я смотрел на него. Но теперь я видел не семнадцать неидеальностей. Я видел сюжеты, которые ещё не написаны. Мир, который можно построить из обломков собственной жизни. Грустный крокодил в углу мог бы стать тенью главного героя. Пересохшая река — маршрутом побега. Лунная поверхность у люстры — первой базой на астероиде. А трость, прислонённая к стене, — символом того, что даже со сломанной ногой можно дойти до финала. Медленно, с матом, но дойти.
И вдруг я вспомнил.
Мне было двенадцать лет. Я сидел за столом и писал корявые фэнтези-рассказы. Там были драконы с аллергией на рыцарей, эльфы-бюрократы и мечи, которые разговаривали штампами. Я принёс тетрадку родственнику, тыкал пальцем в самый удачный, на мой взгляд, кусок. Он глянул мельком и сказал: «Ну, для школьной стенгазеты сойдёт. Но ты же не Пушкин, зачем тебе это? Пиши лучше рефераты». В другой раз показал знакомому. Тот покрутил пальцем у виска: «Скукота. Пойдём лучше в футбол». И я закрыл тетрадь. Решил, что таланта нет. Что писательство — это для кого-то другого, для избранных, у кого высокий лоб и специальное разрешение от судьбы. А я — просто мальчик, который оступился на бордюре, которого однажды собьёт машина и который будет всю жизнь считать трещины на потолке.
Но теперь, глядя на сообщения в чатах, на комментарии под моими текстами, я понимал: талант, возможно, и был. Всё это время был. Просто я показывал его не тем людям. Тем, кто сам не умел ни читать, ни чувствовать. Я показывал картину слепому, а тот сказал, что она недостаточно яркая. А теперь я нашёл тех, кто видит. Кто не спрашивает «зачем тебе это?», а спрашивает «а что дальше?». И это было самое большое открытие в моей жизни. Не про литературу. Про людей. Про то, что всегда нужно искать своих. Тех, кто скажет: «Бро, это же гениально», а не «ты не Пушкин».
С того дня я перестал удалять тексты. Корзина в ноутбуке и заметках опустела и, кажется, загрустила. Я начал обдумывать книгу — целый сборник киберпанк-историй, мрачных и смешных, где персонажи ломаются и чинятся, где боль превращается в код, а код — в историю. Плюс ещё пара книг, которые неожиданно выросли из черновиков, как трава сквозь асфальт. Я не знаю, издам ли я их, купит ли их кто-то, кроме моих друзей по чатам. Но это не важно. Потому что теперь у меня есть отдушина. И когда спина снова ноет, а депрессия скребётся в дверь, я открываю ноутбук и пишу. Иногда стихи — всё такие же дурацкие, рифмующие «боль» и «пароль», но теперь я их не удаляю, а прячу в отдельную папку с названием «Для потомков (слабонервным не читать)». Иногда прозу — мрачную, смешную, странную. Я выплёскиваю туда всё, что накопилось за день, за год, за жизнь. И это работает. Это, чёрт возьми, работает лучше любого обезбола. И дешевле, чем психотерапевт.
Я до сих пор иногда хромаю. Спина напоминает о себе каждый раз, когда я пытаюсь резко повернуться. Лёгкие иногда свистят, как напоминание о том, что я не вечен. Долги всё ещё висят, но теперь я смотрю на них иначе: это просто строчка в бюджете, а не приговор. Но главное — теперь я не просто человек с травмами и тоской. Я — человек, который превращает свою боль в текст. И этот текст читают. И он кому-то нужен. И это, пожалуй, лучшее лекарство, которое я когда-либо себе выписывал. Никакой рецепт, никакая аптека, никакой врач не дали бы мне того, что дали несколько незнакомцев из чата, сказавшие «это хорошо».
А книгу я обязательно допишу. Потому что если из разорванного сухожилия, сбитого летом тела, проблемных лёгких, долгов и повторной депрессии можно сделать сказку — значит, из всего можно сделать текст. Даже из самого тёмного. Особенно из тёмного.
Потому что темное пиво вкуснее
. Потому что свет пишется ярче именно на тёмном фоне. Я — «типо писатель». И у меня впереди ещё много слов. И три марафона от «Шторма» за спиной. И парочка книг в черновиках. И читатели, которые, надеюсь, не дадут мне всё это удалить.
_ _ _
#писательство #творчество #фантастика