Платон Пантелеймонович Похотливый замер за кофейным столиком, скорбно поджав губы; во всем его облике сквозила такая величественная тягость, будто он в одиночку подпирал свод небесной сферы, опасаясь, что без его надзора античное мироздание рухнет в тартарары.
Над крахмальным воротничком возвышалось лицо торжественное и скорбное, как у судебного исполнителя на похоронах мецената. В руках он держал газету, но читал не новости, а мироздание.
– Как мелко, как ничтожно наше бытие, – цедил он сквозь зубы, обращаясь к испуганному официанту. – Люди суетятся, не замечая главного – глобальной стагнации духа. А ведь вокруг нас, милый юноша, царит не просто весна, а настоящий миазм.
Официант икнул. Платон Пантелеймонович благосклонно кивнул, принимая это за интеллектуальный трепет.
– Вы, молодежь, полагаете, что миазм – это просто дурной запах из ливневки? О, святая простота! В древности, до того как медицина погрязла в скучных бактериях, люди понимали: миазмы – это тлетворные испарения, невидимые эманации гнили, рожденные самой землей или застоявшейся водой. Это ядовитая аура разложения, которая проникает в поры и портит саму суть человека. Миазм – это дыхание преисподней, маскирующееся под туман! Вот и сейчас, взгляните на это петербургское небо... оно буквально сочится миазматической патологией.
Тут дверь кофейни распахнулась, и ворвавшийся сквозняк опрокинул на лакированные туфли Платона Пантелеймоновича вазочку с подтаявшим пломбиром. Сливочная лужица медленно поползла по коже, впитываясь в ранты.
В глазах Похотливого что-то щелкнуло. Возвышенная скорбь мгновенно сменилась хищным блеском, а спина приобрела гибкость старого кота, завидевшего помойную селедку.
– Вот! – взревел он, тыча пальцем в тающее мороженое. – Наглядная иллюстрация! Белое, липкое, текучее... Прямо как природа бабья, прости господи. Вы думаете, миазм только в воздухе? Нет, он в чреслах! Любая юбка – это ходячий очаг заразы, источник тех самых испарений, от которых у честного интеллигента мутится в башке.
Он наклонился к самому уху официанта, и его голос сорвался на хриплый шепот, а слог пополз куда-то в сторону привокзальной пивной.
– Ты посмотри на них, – кивнул он на проходящих мимо дам. – Идут, фифочки, духами попрыскались, а внутри-то что? Там же сплошной миазм, густой, как эта жижа на моих штиблетах. Баба – она же как болото: сверху кувшинки, а копни глубже – там вонь, слизь и вечный гон. Любая ихняя беседа – это же ядовитый выхлоп. Одна вон губы накрасила – все, считай, выброс метана, завлекает, марамойка, чтобы затащить тебя в свою вонючую трясину.
Платон Пантелеймонович облизал пересохшие губы и перешел на совсем уж непечатное рычание:
– У них же в юбках – самый эпицентр этой гнили. Зазеваешься, вдохнешь этот бабий миазм – и все, пропал мужик, окочурился духом. Начнут из тебя соки тянуть, как насосом, пока не останется одна пустая шкурка, да и ту в ломбард сдадут. Вся мировая политика, парень, – это просто попытка прикрыть срамную дыру, из которой сифонит этой женской заразой. Раньше-то хоть хлоркой посыпали, а теперь – эмансипация! Теперь миазм легализовали!
Он вдруг резко замолчал, схватил трость и, не заплатив за кофе, выбежал на улицу, жадно принюхиваясь к весеннему воздуху, словно искал в нем подтверждение своей окончательной и бесповоротной правоты.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.