(Продолжение. Все главы здесь)
Сказать по правде, дальнейшее я помню смутно. Как-то стерлось все, память сохранила только отдельные фрагменты, как старый альбом — фотографии давно позабытых событий.
Например, запомнились лица — но без индивидуальных черт, как одна размноженная на ксероксе злая карикатура. Помню, как физически, кожей, шкурой своей мохнатой ощущал исходившие от викингов волны ненависти. Помню брызги крови.
Ну а так, чтоб подробно рассказать, — ничего существенного. Пожалуй, только одно: к моменту, когда ход битвы резко изменился, я обнаружил, что сжимаю в левой лапе копье, в правой меч, а хвостом цепко держу секиру и молочу ей из стороны в сторону, как взбесившийся скорпион. Ход сражения по этому фрагменту, наверное, не восстановишь, но некоторое представление он дать может.
Не знаю, что делал Баюн, он сам потом не рассказывал, но наверняка рисковал оставить своих котяток сиротами. Платон — это я видел — ни на шаг не отходил от Руди, который, не в силах подняться, тыкал в разные стороны обломком копья, норовя кольнуть кого-нибудь в ногу. Новгородец защищал его, что-то крича, наверное, уговаривал уматывать в Фатерлянд, в часовню с привидениями, да куда угодно, но Рудя его попросту не слышал из-за криков и лязга стали о сталь.
А потом шум усилился и натиск врагов вдруг ослаб. Что-то неуловимо изменилось, и они перестали быть единой неразличимой массой ярости, разбились на отдельных людей: светлых и черноволосых, рослых и низких, плечистых и заморенных, с профилями римскими, кавказскими, еврейскими, рязанскими — вся пестрая палитра народов континента, как током пронизанная единым чувством страха.
Новые голоса зазвучали у меня за спиной, прокатилась русская речь, волной нахлынула на многоязычную россыпь, кое-как склеенную грубыми звуками мертвого наречия.
Викинги бросились наутек еще прежде, чем я оглянулся. Повалили валом, давя раненых и неповоротливых, а из-за спины у меня вслед за ними выкатился вал сверкающих броней ратников.
На бруствере стояла растрепанная, но счастливая Настя. Рядом с ней — бледный, но улыбающийся Семен Гривна, в двух шагах от него — воин в островерхом шлеме, в богато расшитом плаще.
Ратников было чуть больше полусотни, но викинги этого не знали, да и появление подмоги защитникам острова оказалось столь неожиданным, что они, должно быть, вообразили себе многотысячную волшебную армию. Паника поразила захватчиков, в устье тропы они сбились в кучу, позволяя безнаказанно рубить и кромсать себя, даже не пытаясь толком защититься. Крики тех, кто успевал заметить, сколь мал обративший их в бегство отряд, тонули в гулком вое ужаса.
В этом месте, которое я про себя так и назвал тропой, была перебита почти половина викингов.
…Я опустил лапы и хвост, выронив оружие.
— Настя, ты как здесь оказалась?
Она кинулась мне на шею:
— Чудо! Я успела! — Но тут же отпустила, спрыгнула в окоп, порывисто обняла Платона, прижала к груди Баюна и склонилась над Рудей. — Живы? Целы? Здоровы? Слава богу, успела! Мы успели, батюшка!
— Слава богу, — кивнул тот.
— Ты, знать, и есть Чудо-юдо? — Шагнул ко мне один из стоявших рядом русичей, по всему судя, воевода, и без колебаний протянул руку для пожатия. — Наслышан. Хоть и с недавних пор, — он указал кивком на Настю, — но наслышан. Викингов поганых избиваешь? Доброе дело. Нас маловато, но, мыслю, можно сейчас в раз единый сию пакость морскую истребить. Не пособишь ли?
— Пособлю, отчего же? — пожал я плечами и вновь поднял оружие.
* * *
Настя очутилась на Сареме в ту минуту, когда холопы князя Никиты Истомина пошли на приступ, намереваясь раскатать по бревнышку усадьбу Семена Гривны, хотя официально это безобразие носило название, тождественное аресту имущества.
Не буду рассказывать историю купца подробно. Не по лености, а просто потому, что, не зная древнерусской юриспруденции, все равно не смогу дать ясную картину. В общих же чертах дело обстояло так.
Оскорбленный отказом, Никита Истомин начал против Семена Алексеевича тяжбу, обвиняя в нечестной торговле. Однако тот неожиданно получил сильную поддержку местного купечества. Хотя матерые торгаши Саремы и смотрели на новичка искоса, они быстро поняли, что, если Истомин одолеет Гривну в суде, он потом их всех к ногтю прижмет. Прецедента, в общем, испугались. Тяжба вмиг приобрела размах и значение, о которых сам Истомин, пожалуй, и не думал. По крайней мере, вслух не говорил, хотя, если верно все, что Семен потом рассказывал о своем противнике, этот апологет чиновничьего произвола наверняка держал в уме масштабную комбинацию.
Но тяжба затянулась, и новгородские друзья Семена успели обратиться в Москву, достучались до государева престола, и царь-батюшка, тоже почувствовав, что за делом одного купца может стоять нечто большее, направил на Сарему нарочного, князя Волховского, известного знатока законов, заведомо ничем не обязанного ни Гривне, ни Истомину, наделив его огромными полномочиями.
На всякий случай вместе с Волховским поехал и бравый воевода боярин Петр Кривов, тот самый, с кем я поручкался на Радуге.
И не зря поехал. Никита Истомин, прослышав о нарочном, запаниковал. Верные прихвостни по его велению «скатали пулю» — состряпали на Гривну нелепейший донос, с обвинениями столь страшными, что если бы они не подтвердились, доносчиков ждала лютая смерть — но, с другой стороны, эти же обвинения давали Истомину право без промедления взять купца под стражу, а имущество его описать, чтобы в случае обвинительного приговора передать в цареву казну, ибо за такие грехи преступник лишался права передавать что-либо по наследству. Я уж точно не помню, но государственная измена там только открывала список.
Примечательно, что «на дело» Истомин повел не ратников из наместничьего приказа, а своих собственных холопов — некоторые улики, фигурировавшие в доносе, предстояло еще создать.
Но князь Волховский недаром слыл одним из лучших правоведов — так в этом измерении на Руси и называли блюстителей закона. Еще в пути, понимая, что скрыть свой приезд не удастся, он выслал вперед доверенных людей, которые сообщили многие подробности дела, заставившие князя крепко призадуматься.
Никому не сообщая причин спешки, он велел сократить ночевки, развязал мошну, из личных сбережений оплачивая сменных лошадей, и прибыл на Сарему на три дня раньше предполагаемого срока.
Как раз в день «ареста» Семена.
Прямо с дороги Волховский заявился в наместничий приказ и там еле добился внятного ответа от дьяков, которые и сами не понимали, куда это князь сорвался с утра пораньше. Один из конюхов сообщил, что недавно седлали лошадей для истоминских холопов, явно изготовившихся к драке. Истомин и всегда-то любил своих людей вооружать напоказ, но никогда прежде они не надевали поверх кольчуг еще и брони.
Едва услышав это, Волховский все понял, показал цареву грамоту и велел ратникам из приказа догонять, взял первого попавшегося дьяка в проводники и сам поскакал к усадьбе Гривны вместе с Кривовым и отрядом.
Настя в тот момент как раз пыталась доказать отцу, что ничего она «не дурит» и «не вражит [25]», и вовсе даже «не балабанит [26]», а чистую правду говорит, что на острове война сейчас еще похлеще. Семену было не до разговоров: супостаты, хотя и встретили яростное сопротивление, уже взяли двор.
Впрочем, бой был еще отнюдь не кончен. Русские на Сареме строили терема хорошо укрепленные, приспособленные к осаде. Пусть и не великие твердыни, но внутренняя часть их с первым этажом, выложенным из камня, называлась «детинцем» — как внутренние крепости в кремлях.
Конечно, у Гривны было мало шансов. Хорошо еще, что во все века существует «сарафанное радио»: слухи просочились в город с утра, и Семен успел отослать из дома женщин и детей да позвать знакомых ватажников — так называли на Сареме охранные отряды, периодически сотрудничавшие с теми или иными купцами (их-то и услышала Настя, когда для пробы слетала в погреб на Сареме).
Вся надежда была — что соседи, сообразив, в чем дело, помогут. Саремское купечество уже однозначно настроилось против Истомина. Но Гривна понимал, насколько призрачна надежда: как-никак, а зловредный князь до сих пор представлял на острове царскую власть. И пока суд не докажет, что недостоин он сей чести, прямое нападение на него остается государственным преступлением… Другое дело ватажники — народ достаточно вольный, они могли позволить себе не только иметь, но и отстаивать свою точку зрения.
Вот так Настя домой слетала — из огня да в полымя угодила. И там, и там положение было в равной степени кислое, и отовсюду воинственные мужчины норовили прогнать бедную девушку. Верная дочь, она, конечно, предпочла искать смерти рядом с отцом, но предстояло еще убедить его в том, что это правильный выбор.
Сноровисто отбиваясь от челядинцев, которые по приказу Семена Алексеевича пытались оттащить Настю от бойниц, она попыталась даже всучить ему кольцо, чтобы на одно мгновение смотался на Радугу, уверился, что она не обманывает, и быстро прилетел назад, пока случайно не зашибли. Заодно сказал бы, как там Чудо-юдо, а то ведь и за него тоже боязно…
Семен Гривна, как раз целившийся через бойницу из пищали (имелись у него в детинце три штуки), наорал на дочь в том смысле, что «шут с тобой, сиди пока, только под стрелы не лезь». Настя успокоилась и взялась за перевязку раненых.
Сидеть ей, судя по всему, оставалось недолго. Истоминские сорвиголовы штурмовали дом со знанием дела: плотной стрельбой из луков запечатали окна, при помощи длинных шестов с десяток их взбежали на крышу, принялись взламывать кровлю. Остальные, прикрывшись щитами, били в дверь тараном.
Защитники приготовились к прорыву. «Никитку-князя надо брать живьем, — толковал ватажный голова. — Тогда, глядишь, холопья его оружие сложат. Лишь бы до него дотянуться…» И вдруг со двора донесся гром самопалов. Осажденные озадаченно переглянулись. Истоминские привезли с собой несколько стволов, но пульнули из них сразу, так что, уже и перезарядить успели? Не верилось.
— Неужели подмога? — несмело предположил Гривна.
— Подмога, батюшка! — радостно возвестила Настя, которая, не спросив (как за ней и водилось) разрешения, выглянула в бойницу.
Двор уже был заполнен сверкающими ратниками. Двое конных выделялись в круговерти: боярин Петр Кривов с великокняжеской хоругвью и князь Волховский с развернутой царской грамотой.
— Прекратить самоуправство! — зычно кричал он.
Дальше все было просто. Волховский настоял на том, чтобы немедленно выслушать обвинения против Семена Гривны. Ратники Кривова осмотрели дом, но ни поганых идолов, ни иноземных воровских грамот не обнаружили — зато нашли их на приведенной Истоминым подводе. Тот, конечно, заявил, что знать ничего не знает, подвода вообще не его, а вот про то, что Гривна колдовским путем из дальней дороги вернулся, вся Сарема шепчется.
Князь не стал пороть горячку, арестовал подводу и нескольких холопов, попытавшихся оказать сопротивление, и повелел привести негодяя, написавшего на Гривну жуткий донос — сразу в колодках. Но и на купца насел немедленно, не давая опомниться: что там с колдовскими путями?
Вообще, насколько я понял, на этом лепестке мироздания отношение к магии на Руси было куда более терпимым, чем в нашей истории. Оно и понятно: ведь и вообще магия в этом мире была куда сильнее и зачастую считалась нормальным инструментом в тех или иных видах деятельности. Однако терпимость зиждилась на осторожности, так что у Волховского были все основания прижимать Семена к стенке.
И снова Настя полезла поперед батьки в пекло. Только-только Семен Алексеевич приступил к обстоятельному рассказу о своем путешествии, как его боевая дочка встряла с комментариями. Подробно ни она, ни купец так мне ничего и не рассказали, а Петр Кривов только посмеялся, когда я спросил, и ответил туманно: «Да чего уж таперича-то». Я так понял, она отцу не дала и слова вставить. Вероятнее всего, заподозрила, что батюшка со временем и сам поверил в то, что рассказал по прибытии с Радуги: будто Чудо-юдо отпустило его в обмен на дочь. Вот и поспешила правду рассказать.
Князь Волховский, едва услышав имя Черномора, насторожился, как охотничий пес. Узнав, что под его началом таинственную Радугу штурмуют пресловутые викинги, досадливо крякнул: «Ах, какая жалость, что мы не там сейчас! У русских царей к тому Черномору столько вопросов накопилось, а тут еще викинги эти проклятущие!»
А Настя сказала, что да, очень большая жалость, потому что там Чуде-юде сейчас туго приходится, погибает совсем, а ведь русский человек околдован-зачарован… То есть лично я подозреваю, опять же, что на самом деле Настя что-то другое сказала, но выяснить это уже не представляется возможным. Да и нужным.
— Как бы я хотела, чтоб возможно было всех нас туда перенесть! — сказала еще Настя и намекнула, что — сомнительно, маловероятно, но все-таки не совсем исключено, если ей повезет, то, как знать…
— Мне в дальние страны никак нельзя, — заявил Волховский. — А вот Петра с ратниками бери.
И Настя взяла. Заодно и отца прихватила.
Как ей это удалось? В самом принципе я не вижу ничего нереального, ведь Радуга признала Настю, а для ее могущества расстояние едва ли имеет особое значение. Но вот как получилась четкая формулировка, да не случайно — в нужный момент, да не абы как — именно с теми людьми, которые слышали разговор и были подготовлены к переходу, к бою?
Не знаю. Иногда думаю: быть может, Радуга не столь уж равнодушна к тому, что творится на ней? Быть может, не столь далек ее разум от нашего, человеческого?
Но не вижу бесспорных подтверждений какой-либо догадки.
Побоище на склоне горы сломило викингов. Вырвавшиеся из теснины «тропы» слышали за спиной крики ужаса, и паника овладела ими. Они неслись к кораблям. Некоторые, надо отдать должное, останавливались и пытались дать отпор, но их было слишком мало, и ни одной группе так и не удавалось организовать слаженное сопротивление. Мы сметали их с дороги и спешили к морю.
Там, на грани спасения, паника приняла особенно ужасные формы. Викинги бросались в воду, но некоторые драккары уже отчаливали, не дожидаясь их. Около шлюпок завязалась короткая и жестокая драка, которая прекратилась только с появлением на пляже русичей. Никого мы уже не стремились убивать, викинги сами истребляли себя куда успешнее. Многие бросали оружие и падали лицами в песок.
Петр Кривов оставил двадцать ратников, чтобы «связать пленных, пока не очухались, да твердить им, чтоб боялись волшебства островного». В этом, думаю, не было особой необходимости: уж кто-кто, а викинги знали, с какими силами они связались по милости Черномора.
Остальные заняли шлюпки, и я поднял волну, стремительно понесшую нас к «Левиафану». И только сейчас понял, что легко управляю водной стихией. Магическое давление Черномора исчезло!
Но где же он сам? Я помнил, как крутился среди драккаров его плот, но сейчас, в мельтешении корабельных корпусов, в паническом бегстве викинговой армады рассмотреть его не удавалось.
Да и времени не было — на мощи браслета мы быстро добрались до «Левиафана».
Галеон был неподвижен. И ван Хельсинг, и все его компаньоны, способные прокладывать курс для огромного судна, остались где-то на берегу, быть может, прятались по кустам, а может, лежали, глядя в небо невидящими глазами. Это, плюс дисциплина, отличавшая голландский экипаж, не позволило морякам поднять паруса.
На нас навели пушки, но я хлестнул по палубе «Левиафана» смерчем, и моряки оставили глупости. Однако и наши шлюпки тотчас подверглись воздушному удару, который я едва успел погасить. Значит, Черномор все еще где-то поблизости!
Я почувствовал, как струится по жилам пламень азарта. Рискованное дело, конечно, так искушать удачу и связываться с колдуном — после почти немыслимой победы над огромным воинством. Да и победы ли? На острове оставались пленные викинги, сколько-то наверняка успели податься в сторону во время бегства, и неизвестно еще, как они себя поведут, когда страх отступит…
Только бы не ошибиться мне с желанием, о котором я попросил Настю напоследок…
На борту «Левиафана» Кривов, сносно владевший германскими языками, объявил голландцам, что ван Хельсинг и его ближники убиты в бою, но на самих моряков никто зла не держит, и если они покорятся победителям, то получат жизнь и свободу. У моряков не возникло возражений.
Повинуясь приказу боярина, они подняли брамсели и кливер [27] и повели судно на малой скорости вдоль отмели, пересекая пути драккаров, которые, только что не расталкивая друг друга веслами, рвались в открытое море. С глухим треском слева по борту один из них сел на мель, другой едва успел обогнуть опасное место и сцепился веслами с третьим… Паника! Обычно великолепные мореходы, викинги совершали ошибку за ошибкой.
Сколько лишней возни… Мало нам пленных на острове, теперь еще за этими сидельцами присматривай — как бы с переляку не заблажили.
Пушки мы нацелили низко, чтобы, если что, стрелять в упор на развороте. Однако драккары шарахались от нас как от прокаженных, только усиливая сумятицу. До сих пор только одно из этих стройных суденышек распустило паруса, уносясь к горизонту, остальные метались, сами себя зажав между мелями и рифами.
— Придется отойти, — сказал я Кривову, оценив положение. — Надо дать им проход, иначе они никогда отсюда не уберутся.
Боярин кивнул. Только оказавшись на берегу и воочию увидев вражеский флот, он понял, что поторопился с семьюдесятью бойцами мечтать об истреблении халландцев как биологического вида.
— Куда править-то? — спросил он.
Я указал вправо.
— Вон там есть «карман». Правда, мы сами можем на мели обосноваться, зато драккары пойдут у нас за кормой, там гребень, через который они проскочат легко, а «Левиафан» — ни за что в жизни.
— А знают ли викинги дно здешнее?
— Да поди еще получше меня…
Петр Кривов отдал приказ. Моряки зарифили [28] брамсели, и галеон пополз, открывая халландцам путь через подводный гребень. Надо отдать им должное, они сразу поняли, что их отпускают, и успокоились. Может, они и напали бы теперь, но ратники Кривова перекатили пушки на корму, и викинги отлично видели устрашающий калибр — одного попадания вполне хватило бы, чтобы пустить их драккары на дно.
Я пристально оглядывал морские просторы, пытаясь понять, куда девался Черномор. Как знать, может, плот колдуна может становиться невидимым? Но вернее всего, не боясь мелей, он давно уже скрылся за горизонтом.
Что ж, может, это и к лучшему. Совсем у меня нет уверенности, что предпоследний лепесток истрачен верно.
* * *
Если бы здесь было в ходу слово «электровеник», Настю определенно так бы называли. Даже не говоря про то, как она увлекла на Радугу отца и Кривова с отрядом, уже здесь, весьма эмоционально поздоровавшись с нами и занявшись Рудей, успела когда-то посмотреть на Аленький Цветочек.
Там оставались только два лепестка.
Я бросил на него взгляд перед тем, как отправиться вместе с русичами в погоню. Откуда-то я твердо знал, что у Насти осталось только одно желание. Последнего лепестка Цветок терять не станет. Последний лепесток — это на какой-нибудь особый случай вроде конца света. Одно желание… На многое стоило бы его потратить, но чтобы не напрасными были жертвы, чтобы не замыкалась цепь событий в порочный круг, нужна победа.
Победа над колдуном — какой силой можно ее одержать? Какое оружие надо попросить у Насти, чтобы одолеть Черномора?
Наитие подсказало, быть может, не лучший, но показавшийся в тот миг единственно приемлемым вариант:
— Настя! — окликнул я девушку. — Пожелай мне удачи! Слышишь, Настя? Пожелай мне удачи!
Она кивнула, показывая, что поняла, и крикнула вслед:
— Удачи вам всем!
Видно, и впрямь водоплавающий колдун наследил по всему миру. Кривов человек, в сущности, сухопутный, хотя судьба нередко заносила его на моря (почему, собственно, царь его и отрядил на Сарему вместе с князем Волховским), мгновенно опознал плот:
— Вот он!
Черномор прятался за корпусами драккаров, но сейчас, когда путь к отступлению был открыт, расслабился и просмотрел момент, когда его плот оказался на виду.
— Будем брать! — решительно заявил боярин и велел поднимать паруса.
Хорошие на «Левиафане» были моряки. Уже, казалось бы, давно я отвык от такого понятия, как «слабый вестибулярный аппарат», но немыслимый разворот, который выполнили они в тесном «кармане», вызвал легкое головокружение.
Русичи вновь перекатили орудия с юта на бак, установили их и повынимали из тулов луки и стрелы.
Взбежав на самый нос корабля и поставив одну ногу на бушприт [29], боярин во весь голос прокричал на нескольких языках:
— Отдайте нам колдуна и уходите невозбранно!
Ему ответили с ближайшего драккара, как я потом выяснил, ответили излишне цветисто, зато недвусмысленно: мол, ничего против не имеем, поскольку в услугах этого нечестного человека больше не нуждаемся.
— Пусть отойдут от него подальше, — посоветовал я.
Черномор, не дожидаясь конца «переговоров», рванул вперед на высокой волне — я подкосил ее встречной, поменьше, и плот зарылся в воду. Пару мавров смыло, снесло и опоры шатра, тяжелая мокрая ткань облепила половину плота, накрыв среди прочих и Черномора.
Наверное, это и была удача, которую загадала для нас Настя. Ничего магического, против магии хитроумный колдун сумел бы подобрать контрзаклинание, а просто стечение обстоятельств. Несколько минут понадобилось ему, чтобы выкарабкаться из-под рухнувшего шатра вместе со своей неимоверно длинной бородой, за это время мы приблизились и навели на плот все орудия.
В небе сгущались тучи — видимо, Черномор готовил молниевый удар. Ну-ну, тут можно потягаться…
— Черномор! — крикнул я и пригрозил ему секирой, которую так и сжимал хвостом. — Отгулял свое, двурушник! Сдавайся в руки правосудия!
— Правосудие? — вскипел Черномор, выдергивая из-под шатра конец бороды. — Вы, жалкие ничтожества, презренные смертные черви, будете сулить правосудие мне, властелину стихий?..
— Будем, будем, — уверил я, охотно вступая в перебранку: мне нужно было потянуть время. — Станешь ерепениться, мы тебе сейчас, недомерок, так посулим, что мало не покажется!
И добавил еще пару обидных эпитетов.
— Ах вы… Да я вас всех… Да я…
Расчет оказался верен: пока колдун «выдаякал», мы сошлись практически вплотную. До Черномора наконец дошло, что он свалял дурака. Злобно сверкнув глазами, он вскинул руку к небу, намереваясь обрушить на галеон мощь электрических разрядов.
Ага, стал бы я ждать. Пока он брызгал кипятком, я втихаря давно развеял грозовой фронт.
Тогда Черномор прибег к силе ветра, одновременно закручивая водоворот за кормой «Левиафана». Но я не стал впрямую противодействовать его силе, просто слегка увеличил водоворот, и, пока тяжелый галеон только раскачивался, плот встал на дыбы. Те же двое мавров, только что сумевшие выбраться из воды, опять полетели в море. Колдун поспешил успокоить стихию.
— Может, хватит фигней страдать? — спросил я.
Вместо ответа Черномор опять взмахнул рукой, на сей раз выкрикнув что-то нечленораздельное.
И тут же мавры взмыли в воздух! Честное слово, у каждого моментально выросли за спиной черные кожистые крылья. Обнажив кривые мечи, все восемь ринулись на нас.
— Спокойно! — крикнул я, хотя никто особенно и не волновался: ну, чудовища, ну, летают. А луки-то на что?
Кроме того, при всей своей силе и ловкости, именно над палубой большого корабля летуны были беспомощны. Трое мигом запутались в такелаже, еще один врезался лбом в рею и, вихляя, унесся куда-то вдаль. Остальные, прикрываясь щитами, пошли на ратников в бреющем полете, однако частокол выставленных навстречу копий выглядел столь внушительно, что боевой дух мавров угас. (Собственно, никакие это были, конечно, не мавры, но я уж по давней привычке их так…)
Несколько секунд они висели в воздухе, с кислыми лицами осматривая палубу «Левиафана» и ждущих атаки русичей. Потом один, решительно вложив меч в ножны, крикнул что-то Черномору, и крылатый отряд улетел прочь. Колдун смотрел им вслед как оплеванный.
— Ты еще не угомонился? — крикнул я Черномору.
Тот стиснул скулы и прошипел:
— Жаль, мои девочки тебя тогда не шлепнули, молокосос…
Да, манеры преступников с веками кардинально не меняются, подумалось мне.
Борт «Левиафана» навис над плотом, и мы вместе с Кривовым и еще четырьмя ратниками спрыгнули вниз. Сверху нам тут же кинули тросы, и мы надежно принайтовили плот.
— Идиот, — холодно констатировал Заллус, выбираясь из-под шатра с другой стороны.
Ого, и он тут, причем — во плоти! Честно, не ожидал.
[25] Вражить — шалить, блажить, пакостить, быть помехой.
[26] Балабанить — нести вздор.
[27] Брамсель и кливер — названия парусов.
[28] Зарифить или взять рифы — уменьшить площадь паруса.
[29] Бушприт — передняя наклонная мачта парусного судна.
#фэнтези #юмор #читать #ироническоефэнтези #юмористическоефэнтези