Ой, девчат, ну и денёк сегодня… Я вот сейчас зашла на кухню, прислонилась лбом к холодному стеклу холодильника и думаю: господи, дай мне сил не сойти с ума в этой трёхкомнатной хрущёвке. У меня в последние месяцы, честно вам скажу, внутри как будто тумблер какой-то сломался. То сижу, уткнувшись в подушку, плачу навзрыд без причины, и такая тоска серая накатывает — кажется, всё, жизнь прошла, впереди только старость и поликлиника. А через час Серёжа мой — Анатолич — какую-нибудь глупость сморозит, и я уже хохочу как ненормальная, и на душе такое счастье, прямо до одухотворения, будто мне снова двадцать лет.
В общем, мотает меня на этих эмоциональных качелях так, что голова кружилась бы, если б не мой верный Серёжа. Он, конечно, у меня Анатолич, но когда у меня эти приступы тоски начинаются, я его только Серёжкой и зову — как в молодости, когда он за мной с гитарой бегал.
А история-то житейская, городская. Случилось всё буквально на днях, прямо тут, в нашей костромской квартире.
Навалилась на меня эта проклятая депрессия. Ну знаете, когда за окном то ли дождь, то ли солнце, а тебе из-под одеяла вылезать не хочется. Доченька Катюха из города звонит, щебечет: «Мам, мы на выходные Алиску с Тёмочкой к вам завезём?». А у меня внутри — глухая стена. Я вяло так отвечаю: «Кать, сынок, может, в следующий раз? Что-то голова раскалывается, сил совсем нет…». Катюха притихла, забеспокоилась: «Мам, ты чего? Заболела?». Да не заболела я, девчат. Просто внутри как будто батарейка села, и свет потух.
Серёжа мой ходил вокруг меня три дня. И так заглянет под одеяло, и эдак. Усы свои расстроено поправляет, чаёк мне с лимоном носит. А я отворачиваюсь к стенке и молчу. Накатила такая истерика — сижу, слёзы сами по щекам текут, и кричу на него:
— Да оставь ты меня в покое, Серёжа! Что ты ко мне пристал со своим лимоном? Видеть ничего не хочу, устала я от всего!
Он промолчал. Мудрый он у меня всё-таки, Серёжа Анатолич. Ничего не сказал, тихонько прикрыл дверь и ушёл. Куда ушёл — бог его знает. Я ещё сильнее разрыдалась: вот, мол, бросил меня, несчастную, одну с моей тоской куковать!
Глава 1. Операция «Антидепрессант»
Проходит часа три. Я уже выплакала все слёзы, сижу на диване с опухшим носом, завернувшись в старый плед. В квартире тишина звенящая. И вдруг — шуршание в коридоре. Открывается входная дверь, и заваливается мой Анатолич.
Девчат, я как посмотрела на него, у меня остатки депрессии куда-то в пятки ушли. Наш Серёжа, солидный человек, бывший главный инженер, стоит в коридоре, а из-под куртки у него торчит… огромная, ярко-розовая коробка с бантом. А на голове — помятый детский ободок с заячьими ушами (Алиска, внучка наша, в прошлый раз забыла).
— Так, Валентина! — зычным голосом командует Анатолич, поправляя эти дурацкие уши. — Хватит сырость в помещении разводить. Объявляется режим чрезвычайной духовной модернизации! Катюха там вовсю внуков собирает, а у нас главврач захворал. Не порядка!
Я смотрю на эти заячьи уши, у меня внутри всё клокочет — то ли опять разрыдаться от жалости к себе, то ли сковороду в него бросить:
— Серёжа, ты с ума сошёл на старости лет? Какие уши? Что это за коробка?
Анатолич чинно проходит в зал, водружает коробку на стол и сдёргивает бант. А там… девчат, там старый, пузатый кассетный магнитофон «International» — помните, такие в девяностых на рынках продавались? У нас точно такой же был, когда Катюшка маленькая в садик ходила. Мы его на дачу увозили, а потом он там где-то в сарае и сгинул.
— Ты где этот антиквариат откопал, Анатолич? — у меня аж голос присел.
— В гараже у Петровича на третьей полке под брезентом выменял! — гордо заявляет Серёжа. — Три часа его спиртом протирал, головку настраивал, пассик из аптечной резинки смастерил. А ну-ка, Валюха, опознай репертуар!
Он нажимает с хрустом на большую чёрную кнопку «Play». Магнитофон зажевал кассету, захрипел, завыл на всю хрущёвку… и вдруг оттуда как польётся: *«Бухгалтер, милый мой бухгалтер…»*.
Глава 2. Танцы со слезами на глазах
Девчат, меня как током ударило! Это же наша кассета, сборник «Дискотека 93»! Мы под эту песню с Серёжкой на нашей кухне в общежитии скакали, когда молодые были, когда Катюха в манеже ползала и в ладоши хлопала. Когда у нас из богатств были только мешок картошки от мамы да этот самый магнитофон.
Анатолич усы расправил, уши заячьи на голове качаются, подмигивает мне:
— Ну что, Валентина, разомнём инженерные косточки?
И как начал выдавать коленца посреди зала! В своих домашних трениках, носки в разные стороны, руками крутит, как на дискотеке в сельском клубе. Я смотрю на него — боже мой, пузо выросло, волосы седые, а глаза-то… глаза всё те же, Серёжкины, весёлые, шальные, влюблённые!
И тут меня ка-а-ак накроет! Но уже не тоской, а каким-то сумасшедшим, горячим счастьем. Я этот плед с себя сбросила, из глаз слёзы брызнули — но уже от смеха и одухотворения. Наперерез ему выскочила, схватила за руки:
— Ах ты, шут ты гороховый, Серёжа! Ну что ты со мной делаешь?!
И мы давай с ним кружиться по залу. Тёпа, пёс наш, проснулся, начал вокруг нас прыгать, лаять, Найда с коврика удивлённо ушами прядает — мол, хозяева совсем с катушек съехали. А магнитофон хрипит, кассету тянет, но выдаёт нам нашу молодость. Мы скакали так, что у меня бигуди во все стороны полетели, а Серёжа меня подхватил, закружил и на диван завалил.
Мы лежали, тяжело дышали, Серёжины заячьи уши съехали ему на нос. Я хохотала до икоты, уткнувшись ему в плечо, и чувствовала, как эта серая, липкая депрессия, которая меня три месяца душила, просто испаряется, уступает место такой звенящей, чистой радости.
Глава 3. Внуки на пороге
А в субботу утром, как и обещали, приехали наши. Дверь открывается, залетает Тёмочка: «Баба, деда!». Следом Алиска заходит, сонная, с телефоном в руке.
И тут Тёмка замирает посреди коридора. А у нас в зале на полную громкость хрипит магнитофон, и дед Серёжа Анатолич как раз пытается настроить радио «Ретро» с помощью куска медной проволоки, примотанной к люстре.
— Деда… — шепчет Тёмка с благоговением. — А что это за космический прибор? Это радиопередатчик для марсохода?
Серёжа оборачивается, подкручивает усы:
— Бери выше, Артемий! Это легенда советской аудиотехники. Сюда вставляется кассета, карандашом плёнка перематывается — вот тебе и весь твой сенсорный экран. Иди сюда, покажу, как деды музыку слушали.
Через пять минут картина маслом: наш Серёжа сидит на ковре, вокруг него Тёмка с открытым ртом, и даже Алиска свой айфон на диван бросила, сидит рядом, пальчиком плёнку на кассете крутит: «Ого, дедушка, это так залипательно! Как антистресс!».
Я стою на кухне, Катюха мне помогает пирожки лепить. Дочка смотрит на меня, улыбается:
— Мам, ну слава богу. А то ты в четверг таким голосом со мной говорила, я испугалась. А сейчас прям светишься вся!
— Да это папа твой, Кать… — тихонько говорю я, поглядывая в зал. — Серёжка наш… Опять из гаража какую-то дурь притащил, а у меня как будто сердце заново оттаяло.
---
Вот так и живём, девчат. В нашей центральной полосе погода переменчивая — то тучи, то солнце. Вот и у меня в душе так же. Бывает, накатит, хоть волком вой. Но я теперь знаю: пока мой Серёжа Анатолич со мной, пока он готов ради моей улыбки нацепить заячьи уши и чинить старый магнитофон — мы со всей этой депрессией справимся.
Внуки вон в зале уже под «Комбинацию» прыгают, Серёжа им подпевает своим басом, а я смотрю на них через кухонную дверь, и такое одухотворение накатывает, такая благодарность богу за эту мою шумную, сумасшедшую, но такую родную семью!
Ну что, девчат, заболталась я с вами, у меня там пироги в духовке уже румянятся, Тёмочка с дедом три штуки сразу затребовали. Вы там как, не хандрите весной-то? Если что — шлите своих мужей в гараж за магнитофонами, проверено — помогает! 👇