В четверг вечером, около полседьмого, Антонина вернулась с работы и сразу почувствовала: что-то не так. В прихожей стояли два чужих зонта. На половике лежали большие галоши, явно мужские, 44-й размер. Из кухни тянуло Риммиными духами, такими, которые берут на рынке в Коломне, стойкими и сладковатыми.
Зинаида Афанасьевна сидела за столом со сложенными руками. Рядом, старшая дочь Римма с распечатанными листами перед собой. Борис, Риммин муж, примостился у окна. На экране телефона, прислонённого к сахарнице, мигало лицо Клавдии. Клавдии с Рязани, со Степаном за плечом.
Антонина разулась. Повесила куртку.
— Вот и Тонька, — сказала Римма, не поворачивая головы. — Как раз вовремя. Садись, поговорим.
Бумаги на столе
Антонина не села. Осталась в дверях.
Листы перед Риммой оказались распечатками из банка. Три закладки, ровные поля, поверху цветочный чехол от шариковой ручки. Бухгалтер есть бухгалтер. Готовилась.
— Мамуль, — начала Римма, — мы вот что думаем. Дача продалась два месяца назад. Деньги лежат на твоей сберкнижке, копятся. Правильно?
Зинаида Афанасьевна молчала.
— Правильно, — сама подтвердила Римма. — И квартира вот эта. Ты ведь понимаешь, что всё это в итоге нам трём достанется? Нас трое дочерей. Всё поровну, по закону. Я не говорю ничего плохого. Просто лучше пока ты здорова и всё ясно — оформить. Вот тут я распечатала, как это делается.
— Нотариус на Железнодорожной принимает без записи, — добавил Борис, не отрывая взгляда от окна. — Понедельник, среда, пятница.
Антонина смотрела на мать. Зинаида Афанасьевна смотрела на листы.
— Мам, ну что молчишь, — поторопила Клавдия с телефона. — Всё честно. Три части, ничего лишнего. Степан тут говорит...
— Степан пусть помолчит, — сказала наконец Зинаида Афанасьевна.
За столом стало тихо. Только холодильник гудел в углу.
— Мам, — Римма положила ручку, — мы же не враги.
— Знаю.
Антонина прошла на кухню. Поставила чайник. Слышала из-за двери, как Римма начала снова, теперь терпеливее, как с пожилым человеком, которому нужно объяснить несколько раз. Борис изредка вставлял. Клавдия молчала, но шелест с её стороны говорил, что Степан что-то нашёптывает ей в ухо.
Антонина налила себе воды. Стакан был холодный, только из шкафа. Пила и смотрела в окно.
На улице ноябрь. Грязный, без снега. Берёзы у гаражей стоят голые. Балашиха в эти дни выглядит так, будто её постригли под ноль и забыли накрыть.
— Тоня! — позвала мать.
Конверт
Она вернулась в комнату.
Зинаида Афанасьевна уже стояла у книжного шкафа. Точнее, у нижней полки, где со времён советской власти стояли подшивки журналов «Работница», плотные, перевязанные шпагатом. Именно поэтому туда никто никогда не заглядывал.
Мать сдвинула стопку. Достала из-за неё конверт. Старый, бумажный, с аккуратно подклеенным уголком.
— Это что? — спросила Римма.
— Письма.
— Чьи?
— Анины. Аня Волошина. — Мать положила конверт на стол рядом с Риммиными распечатками. — Мы дружим с ней сорок три года. Со студенчества. Она сейчас в деревне Аниково, это от Раменского километров двадцать. Одна живёт. Дочка в Челябинск уехала три года назад.
Римма терпеливо смотрела на мать.
— Я не могу к ней поехать. Нога. С августа ещё. — Зинаида Афанасьевна говорила ровно, без торопливости. — Осень тяжёлая вышла для неё. Печка барахлит с сентября. Дров нет. Окна к зиме не промыты.
— Мамуль, — вмешалась Клавдия с телефона, — причём тут Аня?
— При том. Хотите деньги сейчас, не ждать — езжайте к Ане в воскресенье. Посмотрите, что надо. Почините что сможете. Дров наколите. Окна помойте. Побудьте там хоть полдня. Вернётесь — позвоню нотариусу в понедельник. Разделю поровну.
Борис прокашлялся.
— Зинаида Афанасьевна, — сказал он осторожно, — это же... деревня, зима, мы вообще-то не...
— Борь, — перебила его Римма.
Она смотрела на мать. Подсчитывала что-то. Переводила взгляд на распечатки, на конверт, снова на мать.
— Хорошо, — сказала она наконец. — Хорошо, мамуль. Мы съездим. В воскресенье.
На экране телефона Клавдия слегка кивнула. Степан кивнул тоже.
Антонина стояла в проёме двери. Смотрела на мать. Мать не смотрела на неё. Складывала конверт обратно.
Воскресенье
Борис пригнал машину к десяти. Поехали вдвоём с Риммой. Клавдия со Степаном остались на Рязани, держали связь по телефону, командовали с экрана. Из продуктов взяли два пакета из ближайшего магазина. Сок, хлеб, крупа, печенье.
Антонина в воскресенье работала, утренняя смена. Вернулась в четыре.
Мать сидела у телевизора. Поверхность была та же самая, что и всегда: программа, чай, плед. Но что-то в ней было другим. Антонина не могла сказать что именно. Может, руки. Они лежали не так, как обычно.
— Приехали? — спросила Антонина.
— Нет ещё.
Антонина разогрела суп. Поставила на стол. Они ели молча. Потом мать попросила принести ей телефон и набрала кого-то. Разговор был короткий.
— Хорошо, Ань. Спасибо. Целую тебя.
Положила трубку. Поправила плед.
Часа через два приехали Римма и Борис. Клавдия уже отзвонилась им вслед. Оба были в хорошем настроении.
— Ну вот, мамуль, — Римма вошла, стягивая сапог. — Съездили. Нормально всё. Аня твоя в порядке. Мы ей продукты отвезли, посидели немного, поговорили.
— Долго были?
— Ну... около часа. Может, чуть меньше.
— Печку чинили?
Римма чуть помедлила.
— Мы не специалисты по печкам, мама. Борь в такси работал, не в трубочисты.
— Дрова?
— Там у неё были какие-то.
— Окна мыли?
— На улице ноль, мамуль. — Римма подняла брови. — Кто в ноябре моет окна?
Один звонок
Зинаида Афанасьевна встала с кресла. Взялась за спинку стула, аккуратно, как обычно берётся, когда нога болит.
Дошла до книжного шкафа. Нижняя полка. «Работница».
Достала конверт. Достала из него небольшую бумажку с номером, отдельный листок, поверх писем. Набрала номер.
В комнате стало тихо. Только Борис дышал у двери.
— Аня? — Голос матери был обычным, бытовым, как всегда, когда звонит подруге. — Это я. Да, хорошо. Слушай, Ань. Они были у тебя?
Пауза.
— Да? Час, говоришь. — Ещё пауза. — Ага. Понятно. И печку? Нет? Понятно. А дрова? Тоже нет. Ну ладно, Ань. Я Тонькину соседку попрошу — она мастеру позвонит. Не беспокойся.
Положила трубку. Медленно повернулась.
Римма стояла посреди комнаты. Борис смотрел в пол. На экране телефона светилось имя Клавдии.
— Ань сказала, — произнесла Зинаида Афанасьевна, — что вы посидели на крыльце, оставили пакет и уехали. Она приглашала в дом — замёрзла одна сидеть. Вы сказали, что торопитесь.
— Мам, там холодно было. И пахло чем-то.
— Шестьдесят пять человеку, Римма. Зима. Она одна.
— Мы привезли еду!
— Ты привозила ей еду и раньше? — спросила мать тихо. — За три года хоть раз?
Борис кашлянул.
— Зинаида Афанасьевна, вы понимаете, что это всё субъективно...
— Борь. — Мать посмотрела на него. Просто посмотрела, без слов. Он замолчал. Точнее — он не замолчал, но что бы он ни сказал дальше, это прошло мимо неё.
Антонина стояла у дверного проёма в кухню. Руки сухие от рабочей смены. Обрабатывала что-то в процедурной, кожа на пальцах стянулась. Спина болит. Она об этом думала. О спине.
Мать подошла к комоду. Второй ящик снизу. Выдвинула, там было много всего: нитки, пуговицы, старые квитанции. Под этим, потрёпанная жёлтая книжица со сберкнижкой.
Подошла к Антонине. Протянула.
— Тонь. Сходи на этой неделе в Сбер. Скажи, хочу оформить дарственную. На квартиру и на счёт. Они объяснят, что надо взять.
Антонина взяла. Книжица была холодная, как бывает что-то металлическое или очень старое.
— Мамуль, — голос Риммы поднялся, — это не по-честному. Мы же поехали!
— Поехали, — согласилась мать.
— Привезли всё что просила!
— Продукты. Да.
— И вот так, да? — Римма схватила со стола свои листы, смяла их. — Значит, мы никто. Тонька три года рядом — и всё ей. А мы никто?
— Ты никто Ане Волошиной, — сказала мать. — Я об этом.
Борис взял жену под руку. Клавдия на экране исчезла, сбросила звонок или убрала телефон.
Дверь хлопнула негромко.
Антонина осталась стоять у комода с сберкнижкой в руке. Потом прошла на кухню. Поставила чайник, тот уже остыл давно. Налила воды.
Зинаида Афанасьевна вернулась в кресло. Включила программу обратно.
За окном шёл снег. Первый за эту осень, мелкий, косой. До утра не удержится.
Простила бы Антонина сестёр через год, или есть двери, которые закрываются без скандала и без обратно? Мне кажется, мать знала три года. И молчала не потому что не видела, а потому что ждала, когда они сами себя покажут. Раз в несколько дней здесь новая история. Подпишитесь, чтобы не пропустить.