Майский Санкт-Петербург кутался в изысканный гранитный туман, столь свойственный метафизической столице бывшей империи. Платон Пантелеймонович Похотливый стоял у Салтыкова-Щедринской библиотеки, величественно опершись на трость.
Мысли его текли по руслу высокого синкретизма. Он созерцал шпиль Адмиралтейства и думал о том, как строгость неоклассицизма сдерживает хаос бытия, подобно тому, как Логос укрощает буйство Софии. Мимо проносились самокаты, но Платон Пантелеймонович видел в них лишь колесницы Аполлона, оскверненные электричеством.
Вдруг из тумана со стороны Фонтанки выплыл силуэт. Мужчина в старомодном пальто, с бледным, как папиросная бумага, лицом и глазами пророка, искал что-то в карманах. Это был Дмитрий Сергеевич Мережковский – великий идеолог Серебряного века, пророк «Третьего Завета» и создатель религиозно-философских собраний, каким-то чудом прорвавший ткань времени.
– Милостивый государь, – тихо и глухо обратился Мережковский к Похотливому, – не подскажете ли, где здесь обреталось религиозно-философское общество? Мы с Зинаидой Николаевной Гиппиус, знаете ли, заблудились в этих трех измерениях… Мы искали слияния духа и плоти, Града Грядущего, антиномию Христа и Антихриста в бездне русской души, а вышли к вывеске «Шаверма 24».
Платон Пантелеймонович вздрогнул. Интеллектуальный импульс пронзил его насквозь. В его голове мгновенно выстроилась безупречная, как ему казалось, неопровержимая логическая цепь.
– О, глубокоуважаемый Дмитрий Сергеевич! – воскликнул Похотливый, и глаза его лихорадочно заблестели. – Какая встреча! Ваш дуализм, ваша концепция святой плоти – это же ключ ко всему мирозданию! Вы искали Град Грядущий? Но посмотрите на погоду! Этот сырой петербургский туман, этот конденсат на стеклах – разве это не томление природы? А шаверма? Что есть шаверма, как не плоть, завернутая в саван лаваша, ждущая своего духовного поглощения? Но плоть, дорогой маэстро, всегда требует соития! Вот вы с Гиппиус, с коей я уже имел честь познакомиться, проповедовали тройственный союз, андрогинность, бестелесный брак. Но какая же это чушь, помилуйте!
Мережковский отшатнулся, но Платон Пантелеймонович уже перешел на крик, хватая философа за пуговицу пальто. Интеллектуальный лоск стремительно сползал с Похотливого, обнажая нутро портового грузчика.
– Вы, символисты, со своими абстракциями совсем разум растеряли! Какой к черту Третий Завет, когда бабам нужен нормальный мужик? Вот ваша Зинаида, небось, только и делала, что стишки про дьяволят писала да лорнет на девок пялила, а нормального мужика у нее не было! Оттого и бледность эта ваша интеллигентская, нездоровая! Посмотри вокруг, Митя! Вон пошла кобыла в лосинах леопардовых. Видишь, как у нее корма ходит? Какая там антиномия Христа и Антихриста? Там чистая, нефильтрованная похоть, мляха-муха! Ей плевать на твоего Юлиана Отступника, ей бы в койку, чтоб искры из глаз!
Мережковский побледнел еще сильнее и попытался вырваться, но Платон Пантелеймонович, брызжа слюной, окончательно скатился на дно площадной ругани.
– Туман у него, вишь, метафизический! Да этот туман смердит немытыми телами и дешевыми духами из «Лэтуаля», которыми бабищи прыскаются перед тем, как к хахалям в тачки прыгать! Вся твоя интеллигентская шобла с Башни Вячеслава Иванова (с коим я тоже имел честь познакомиться) просто не умела баб доводить до оргазма, вот вы и выдумывали всякую хрень про «Вечную Женственность»! Какая женственность, сука, когда им всем нужно просто вломить как следует на старом матрасе, чтоб пружины выли! Понял ты, Димон? Родина-мать у него томится! Да она просто чешется во всех местах от недотраха!
Мережковский с ужасом выдрал пуговицу, перекрестился и бросился бежать вглубь Летнего сада, растворяясь в тумане Серебряного века. Платон Пантелеймонович плюнул на асфальт, поправил галстук, снова стал приличным господином и благостно подумал о грядущем триумфе русской софиологии.
Бонус: картинки с девушками
Подписывайтесь, уважаемые читатели. На нашем канале на Дзене вас ждут новые главы о приключениях эксцентричного Платона Похотливого.