— Мемуары соседа. Того самого, который живёт через овраг и уже десять лет пытается заснуть, но не может, потому что у них там цирк на колёсах.
Я, граждане, сосед. Простой деревенский мужик. Зовут меня, допустим, дядя Вася. Или дед Петя. Неважно. Важно то, что я живу рядом с ними. С этой... общиной. Дом мой — через кусты, через ручей, через поле брани. Я их вижу каждый день. И каждый день хочу переехать в город. Но денег нет, потому что пенсия маленькая, а они ещё и настроение портят.
Что я вижу? Вижу, как мальчик приехал. Лет шесть, в очках, серьёзный, как министр сельского хозяйства. Приехал с котом. Кот — полосатый, наглый, говорит голосом прокурора. Им бы жить тихо, картошку сажать. А они через неделю завели корову. Корову! В деревне, где сено не растёт, потому что я его скосил. А они не спросили. И теперь эта бурёнка мычит под моим окном в пять утра. Я кричу: «Тихо!» А она: «Му-у-у». И я встаю. И всю жизнь теперь встаю в пять. Спасибо, Матроскин.
Потом пёс появился. Шарик. Этот придурок купил фоторужьё. Теперь он бегает за зайцами, щёлкает, а зайцы смеются. Я один раз попросил его сфоткать меня для паспорта. Он сделал снимок, где я с закрытыми глазами и с мухой на носу. Сказал: «Это художественно». Я сказал: «Это уголовно наказуемо». Он обиделся, теперь фоткает только зайцев и Печкина. Печкин выходит на крыльцо — Шарик щёлкает. Печкин падает с велосипеда — Шарик щёлкает. У Печкина теперь нервный тик и коллекция из тысячи своих фотографий. Он их не смотрит, потому что стыдно, но хранит. В посылке. Которую не отдаёт.
Почтальон. О, это отдельная песня. Печкин каждый день приезжает на велосипеде, который скрипит так, что у меня в доме посуда дрожит. Я говорю: «Печкин, смажь колёса». А он: «Это не скрип, это музыка». Музыка, мать её. Я уже беруши заказываю в Москве. У него бескозырка на кепке — вы такое видели? Кепка дырявая, сверху бескозырка с надписью «Аврора» (одна буква стёрлась, получилось «Авро»). Он ходит и важничает, как адмирал. А сам упал в лужу, бескозырка поплыла, он за ней — и утонул бы, если б не бобёр.
Бобёр. Да, есть у нас бобёр. Тот, который Шарика спас. Так теперь этот бобёр — герой. Ему варенье носят, фотки дарят. А он сидит на плотине и грызёт ветки. И смотрит на меня. Я ему: «Ты хоть плотину почини, она у меня воду подтопила». А он: «Му-у» — нет, не му, он бобёр, он молчит. И грызёт. А вода всё выше. Я уже второй этаж строю. На первом плавают мои калоши.
Галчонок. Митя. Тот вообще как домофон с матом. Сидит на заборе, орет: «Кто там? Кто там?» Я выхожу — он: «Отдай посылку!» Я не брал посылку. Я вообще ничего не брал, кроме своего ума. Но он орёт. И соседи думают, что я вор. Спасибо, Митя.
А самое ужасное — они все вместе. Когда они собираются на крыльце, я запираю дверь. Кот считает проценты, пёс фоткает корову, мальчик варит суп, галчонок матерится, Печкин скрипит, бобёр грызёт, корова мычит. И я сижу в своей избе и думаю: за что? Что я сделал не так? Почему я не продал участок десять лет назад? Продал бы, уехал в город, сидел бы в квартире, слушал бы, как сверху сверлят. Это был бы рай по сравнению с этим.
Вчера приезжали родители мальчика. Мать — нервная, с авоськами. Отец — уставший, с велосипедом. Они привезли бескозырку для Печкина. Новую. С ленточками. И красками светящимися. Печкин надел её на старую, теперь у него на голове архитектурный ансамбль. Он ходит, и в темноте светится. Я вчера выглянул в окно, вижу — светящийся объект плывёт в сторону моей калитки. Я думал, НЛО. Оказалось — Печкин. Он пришёл требовать документы на мой огород. Документы, Карл! Я в этом доме сорок лет живу, а он требует. Я ему показал лопату. Он ушёл. Но обещал вернуться с квитанцией.
Короче, граждане, если вы хотите жить спокойно — не селитесь рядом с Простоквашино. А если уже живёте — берите пример с меня: запасайтесь берушами, терпением и лопатой. И пусть они там бобров спасают, коров доят, посылки хранят. А я буду сидеть в своём углу и смотреть в стену. И радоваться, что у меня нет ни кота, ни пса, ни бескозырки. Есть только тишина. Но её, к сожалению, не слышно. Потому что у них там опять кризис. То посылку отдают, то нет. То зайца сфоткали, то упустили. А я старею. И седею. И скоро сам стану похож на Печкина. Только без бескозырки. И без велосипеда. Зато с правом на тишину. Которого у меня, конечно, нет. Всё. Конец. Переезжаю в лес к бобру. Там хоть вода не скрипит. И мата меньше. Почти.