3 июня (22 мая ст. ст.) 200 лет со дня смерти Николая Михайловича Карамзина.
22 мая 1831 года, вскоре после приезда Пушкина из Москвы в Петербург и незадолго до его отъезда в Царское Село, исполнилось пять лет со дня кончины Н.М. Карамзина. Этот день поэт провел у Карамзиных. «Мы видели Пушкина и его красивую жену, они выглядели очень хорошо вместе», –напишет на другой день П.А. Вяземскому вдова историка Екатерина Андреевна.
Полгода назад, в конце 1830-го, спустя пять лет после создания, вышел в свет пушкинский «Борис Годунов». Трагедию открывало посвящение: «Драгоценной для россиян памяти Николая Михайловича Карамзина сей труд, гением его вдохновенный, с благоговением и благодарностью посвящает Александр Пушкин».
Выступавший с критикой карамзинской «Истории» журналист Н.А. Полевой разглядел в этом посвящении «детское раболепство» Пушкина. «Это делает честь памяти и сердцу, но не философии поэта», – заявлял Полевой, невольно отдавая должное его памятливому на добро сердцу.
Пушкин не мог не быть благодарен Карамзину, чьи Х и ХI тома «Истории государства Российского» стали для него источником изображения смутного времени и царя Бориса. «Читаю только Карамзина да летописи. Что за чудо эти два последних тома Карамзина!» – восклицал поэт в письме Жуковскому из Михайловского в августе 1825 года, в период напряженной работы над трагедией.
Своей близости к Карамзину-историку Пушкин не скрывал: даже второстепенные герои «Бориса Годунова», такие, как бродяги-чернецы Варлаам и Мисаил, заимствованы у Карамзина. Завершающая трагедию знаменитая фраза «народ безмолвствует» взята из 8 тома: «Глядя на произвол бояр, правивших вместо малолетнего Ивана IV, народ безмолвствовал».
Политическую концепцию Карамзина, нашедшую выражение в его утверждении «История народа принадлежит Царю», Пушкин не принял. Но возникшие в их отношениях холодность и идейное отчуждение («Карамзин под конец был мне чужд», – напишет Пушкин в 1831 году) не умалили в его глазах личного авторитета Карамзина, человека и гражданина.
К гражданским и нравственным урокам историка не раз обратится поэт в летние месяцы 1831 года. Пушкин, беседующий с Николаем I в царскосельском саду, выстраивал свои отношения с императором, во многом ориентируясь на высокий образец, заданный Карамзиным, где личная привязанность к царю сочеталась с независимостью и самоуважением.
Имя Карамзина не случайно будет названо в письме Пушкина А.Х. Бенкендорфу (фактически Николаю I), написанном в Царском Селе едва ли не в день разговора поэта с царем. «Не смею и не желаю взять на себя звание историографа после незабвенного Карамзина, – писал Пушкин около 21 июля, – но могу со временем исполнить давнишнее мое желание написать Историю Петра Великого и его наследников до государя Петра III».
Звания историографа, каким именным указом от 31 октября 1803 года был удостоен Карамзин, Пушкину дано не было. Но, получив царское разрешение на работу в архивах, он оказался в положении Карамзина – он стал лицом государственным. Именно так его назначение было воспринято современниками. «Лестно для Пушкина заступить место Карамзина», – написал тогда московский знакомый Пушкина А.Я. Булгаков. Пушкин действительно заступал место Карамзина. Он должен был продолжить историю там, где остановился Карамзин.
Другая причина, по которой в 1831 году Карамзин попал в орбиту Пушкина, – обращение поэта к семейному опыту Карамзина. Именно Карамзину удалось создать во многих отношениях идеальную семью, предвосхитившую семейный идеал зрелого Пушкина.
«Жизнь мила, когда человек счастлив домашними и умеет работать без скуки», – утверждал историк. Он ограничил себя семьей и работой: тихий, уютный дом, спокойная, устроенная жизнь, заботливая, понимающая жена.
К Екатерине Андреевне Пушкин относился с нежным почтением и задушевностью, которых, может быть, не хватало в его отношениях с самим Николаем Михайловичем. «Верная супруга и добродетельная мать», она и по сей день считается едва ли не лучшей среди жен наших писателей. Хорошо понимавшая, кто ее муж, Екатерина Андреевна сумела создать ему благоприятную обстановку для работы и, главное, сделать его счастливым.
К домашней жизни историка Пушкин прикоснулся еще в лицейские годы. А в 1831-м, когда, запертый в Царском Селе холерными кордонами, поэт не имел возможности общаться с семейством Карамзиных, при Дворе стали говорить о свадьбе старшей дочери историка Софьи Николаевны с 48-летним Жуковским. Слух этот дошел до Варшавы, где с весны 1831 года служил Н.И. Павлищев, муж сестры Пушкина, вызвав его повышенный интерес и отповедь Ольги Сергеевны: «Что до Жуковского и мадмуазель Карамзиной и их свадьбы – это в самом прямом смысле история 1815 года. Ничего нет более ложного за тысячу лет, чем эта пресловутая свадьба». В одном Ольга Сергеевна ошиблась: история со свадьбой, а точнее, слух о ней имел место в 1819-м, а не в 1815 году, когда Софи Карамзиной было 13 лет. (Это только крепостную няню пушкинской героини выдали замуж в этом возрасте: «А было мне тринадцать лет»).
Воскресший спустя 10 с лишним лет все тот же матримониальный слух, если и дошел до Пушкина, отклика у него не вызвал: поэт просто не счел возможным обсуждать личную жизнь семьи «одного из великих сограждан».
Автор статьи – хранитель Мемориального музея-Лицея и Мемориального музея-дачи А.С. Пушкина Татьяна Ивановна Галкина.