Москва. 1993 год. Мир №8. 2 октября, 22:30.
Мы шли по длинному гостиничному коридору, который был застелен массивной красной ковровой дорожкой. Под нашими шагами глухо и жалобно поскрипывал старый паркет, выдавая возраст здания. Подойдя к лифтовой шахте, я нажал на кнопку вызова. Мы молча уставились на маленький механический экран сверху, который с сухим клацаньем отщёлкивал этажи на пути к нам.
Наконец двери распахнулись с натужным металлическим скрипом, обнажая тесную кабину. Мы зашли внутрь. Я нажал кнопку заветного двадцать восьмого этажа, лифт вздрогнул, загудел и тяжело тронулся вверх.
— Замуровали, демоны… — с ироничной улыбкой произнёс я, вспоминая крылатую фразу из советского кино.
Серёга мою шутку не оценил. Он снова выудил из кармана красную книжку с гербом, нервно листая пустые страницы, а затем перевёл взгляд на меня.
— Саня, а как вообще это произошло? Что у нас в карманах вместо наших паспортов оказались паспорта СССР? — Он переводил хмурый взгляд то на документ, то на меня.
Я лишь молча пожал плечами, хотя внутри всё клокотало от лихорадочных мыслей.
«Мистика, Серёга…» — ответил я вслух.
А сам подумал: а что, если магия тут ни при чём? Мог ли кто-то физически подменить наши документы, пока мы были в пекарне? Настя?
— Слышь, Серёга, а Настя могла их поменять, пока мы чай ждали? — озвучил я свою догадку.
— Да брось ты, — Серёга уверенно мотнул головой. — Наши куртки висели у стены, прямо за мной. Я бы заметил. Настя к столу подходила только с твоей стороны, когда поднос несла. Нереально это.
Договорить он не успел. Лифт мягко качнулся, замер, и его двери со скрипом раскрылись, выпуская нас в коридор двадцать восьмого этажа.
Мы вышли на этаж. На полу здесь лежала точно такая же красная дорожка, а прямо напротив лифтов расположился просторный межэтажный холл. Обстановка напоминала какой-то санаторий: массивные кресла, низкие журнальные столы. За одним из них двое усатых мужиков в растянутых спортивках сосредоточенно играли в шахматы, в углу из старого приёмника тихо бубнило радио, а у огромного панорамного окна стояли несколько дам в пышных начёсах и шёлковых блузках, ведя неспешные беседы.
Мы с Серёгой переглянулись, оценивая этот застывший осколок ушедшей эпохи.
— Да, нормальный такой пейзаж, — хмыкнул я вполголоса. — Ладно, пошли искать наше пристанище.
Мы изучили указатели на стене, чтобы сообразить, в какое крыло нам поворачивать. Серёга, ушедший чуть вперёд, негромко окликнул меня:
— Сань, нам сюда!
Мы двинулись по длинному коридору мимо одинаковых дерматиновых дверей и кадок с искусственными пластмассовыми цветами, пока наконец не упёрлись в табличку с тремя заветными восьмёрками.
Серый первый примерил свой увесистый ключ к замочной скважине. Металл хрустнул, замок послушно провернулся, и напарник толкнул дверь плечом.
Зайдя внутрь, мы, конечно, с этого «люкса» знатно прихренели.
— Обычный номер в каком-нибудь провинциальном городке, затерянном в глуши, — разочарованно протянул Серый, осматривая потрёпанные обои, две раздельные кровати с байковыми покрывалами и допотопный пузатый телевизор на тумбочке.
— Ну а ты чего хотел? Джакузи, смузи и мини-бар с элитным вискарём? — улыбнулся я, аккуратно опуская свёрток с иконой на стол. — Ах да, и кубинские сигары в хрустальной пепельнице… Как ты там обычно говоришь? Война в стиле «лухари»? — я не выдержал и тихо рассмеялся, чтобы хоть как-то сбить накопившееся за день напряжение.
Я толкнул дверь ногой, чтобы она со щелчком закрылась, отсекая нас от сонного коридора.
— Ну чё, кто где спать будет?
— Я у стенки, — коротко бросил Серый. Он уже скинул ботинки, перехватил поудобнее старый пластиковый пульт и с размаху уселся на скрипучую кровать, уставившись в пузатый экран.
— Окей, — я бережно положил свёрток с иконой на покрывало своей кровати и подошёл к огромному панорамному окну. — Да, вид тут, конечно, Серёга... Прям на Измайловский парк, вон и пруд виден. Прикольно. Ночка-то какая ясная, вон аж звёзды рассыпались. И темнота кругом — в нашей-то Москве из тридцатого всё огнями залито, вечный неон.
Я вспомнил, как эти башни выглядят в будущем
— А ведь эффективно их в наше время подсветили, кстати. Помнишь? Порой утром едешь в тумане, а они как огромные светящиеся столбы из неба торчат.
— Ага, — буркнул Серый, не отрывая взгляда от кинескопа, который маняще мерцал в полумраке номера.
— Ну ладно, чё там вещают? — спросил я, усаживаясь на свою скрипучую кровать и поворачиваясь к экрану.
— Да вон, новости. Что на первом канале, что на втором — везде одно и то же.
— Ну-ка, давай погромче.
Динамик зашипел, и до нас донёсся резкий, прокуренный голос. Я присмотрелся к картинке неважного качества:
— О, так это же этот... как его... Александр Руцкой! Который Ельцина не признавал.
Вице-президент с экрана яростно вещал, что будет до последней капли крови защищать Дом Советов. Он чеканил слова, заявляя, что все люди с ним — это простые добровольцы, никаких боевиков в здании нет, а официальные СМИ нагло и подло лгут.
— Вот это движуха, да, Сань? — Серёга удивлённо качнул головой, заворожённо глядя в телевизор. — Прямой репортаж из пекла.
— Да а толку-то, гном... — чуть грустно вздохнул я, глядя на эти чёрно-белые кадры уходящей эпохи. — Всё равно прозевали страну.
Я откинулся на спину и по привычке пропихнул руку под жёсткую гостиничную подушку. Пальцы сразу наткнулись на что-то плотное и бумажное. Оп па, а вот и посылочка от Марены.
Я вытащил руку и уставился на прямоугольный плотный пакет.
— Ля, Серёг, конверт...
Он тут же переключился с телека на меня, подавшись вперёд:
— Давай, открывай! Чё там?
Я аккуратно оторвал корешок и достал оттуда сложенный лист бумаги. На нём размашистым почерком был написан всего лишь один номер телефона и короткая приписка: «Реставратор Юрий. Можно звонить до 23:30».
— Серёг, сколько времени?
— Пятнадцать минут двенадцатого, — ответил он, глядя на свои массивные наручные часы.
— Ну, значит, успеваем набрать. Давай не будем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — сказал я и шагнул к тумбочке, на которой стоял массивный дисковый телефон.
Я поднял тяжёлую пластиковую трубку и принялся крутить пальцем диск, терпеливо ожидая, пока он с характерным сухим треском вернётся на своё место после каждой цифры. В ухо пошли длинные, глухие гудки. Буквально через пару секунд на том конце провода сняли трубку, и я услышал спокойный мужской голос:
— Реставратор Юрий Шустров слушает...
Я аж дар речи потерял. Сердце пропустило удар, а в висках бешено застучала кровь. Мои мысли в одну секунду превратились в неуправляемый ураган. Я, сам того не контролируя, медленно опустил трубку обратно на рычаги. И остался стоять, тупо глядя на этот дурацкий пластмассовый аппарат.
Юрий Шустров. Это же... имя моего покойного отца.
— Шустрый, ты чего? — Серёга удивлённо уставился на меня, заметив, как я мгновенно изменился в лице и побледнел.
— Там мой отец, судя по всему, Серёг... — шокированным голосом произнёс я, чувствуя, как во рту пересохло.
— Вот это поворот, — озадаченно выдохнул Серёга, даже про пульт забыл. — С чего ты взял-то?
— Имя и фамилия такие же, как у моего бати. В такие совпадения в нашем положении я больше не верю.
— Ну так звони, чего ты? Переспроси, узнай, — Серый подался вперёд, глядя на меня во все глаза.
— Не-е-е, Серый... Оставлю это на завтра уже, — я покачал головой, чувствуя, как ватные ноги едва держат. — Надо это переварить.
Я на неслушающихся ногах вернулся на кровать и тяжело опустился на скрипучую сетку, уставившись в одну точку на ковре. В голове всё ещё звучал этот спокойный, размеренный голос из трубки. Мой батя. Живой. В 1993 году.
— И то верно, утро вечера мудренее, — Серёга сочувственно похлопал себя по карману куртки, а потом прислушался к собственному организму. — Вообще, я бы поел, а то желудок уже к спине прилип. Война войной, а обед по расписанию, Саня.
— Во-о... А вот это дело хорошее, — я попытался стряхнуть с себя оцепенение и вымученно улыбнулся. — Глянь, может, у них в номер можно чего заказать? Там у телефона какая-то ещё бумажка с номерами служб лежала, я краем глаза зацепил.
Серёга подошёл к тумбочке и принялся внимательно изучать пожелтевшую картонку под стеклом, водя по ней коротким крепким пальцем.
— О, Саня, победа! Есть номер, сейчас наберём, — обрадованно воскликнул он и снова заставил дисковый аппарат сухо и громко затрещать на весь номер.
Трубку на том конце сняли на удивление быстро. Серёга приосанился, включив свой самый вальяжный командирский голос:
— Алло, доброй ночи, девушка! А скажите, пожалуйста, можно у вас ужин в номер заказать?
Он замолчал, внимательно выслушивая сонный ответ на том конце провода, и вдруг расплылся в довольной ухмылке, победно показывая мне большой палец вверх.
— Да-да, отлично... А давайте нам всё самое лучшее, что у вас сейчас есть, на две персоны. Ага, всё ждём, спасибо.
Буфетчица, видимо, попыталась что-то возразить насчёт позднего часа или расчёта, но Серый лишь снисходительно отмахнулся:
— Да за деньги даже не переживайте. Вы же доллары принимаете, верно? Вот и отлично, тогда ждём-с.
Он с лёгким стуком опустил трубку на рычаги и довольно потёр ладони друг о друга, предвкушая нормальную человеческую еду.
— Ну всё, Шустрый. Сейчас мы с тобой до отвалу поедим и будем спать. А завтра — утро вечера мудренее. Завтра у каждого из нас начнётся своя программа.
Я лёг на кровать, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Внутренний ураган поутих, оставив после себя глухую, давящую тревогу. Завтрашняя встреча с отцом… Мысли путались, я перебирал в голове сценарии разговора, но каждый из них казался глупым. Что я ему скажу? «Привет, батя, я твой сын из 2030 года, привез тебе икону от ведьмы из семнадцатого века»? Дичь полная.
Серый тем временем поудобнее устроился на своей кровати и принялся методично нажимать на резиновые кнопки старого пластикового пульта, надеясь отыскать среди шума эфира хоть какую-то альтернативу политическому пеклу.
— Блин, всего восемь каналов ловит. Не то что у нас, — проворчал Серёга, разочарованно разглядывая рябь на экране. — Даже полистать нечего.
Наконец он перестал щёлкать, остановившись на какой-то музыкальной передаче. На допотопном экране загорелась простая заставка: «Песня-93».
Кинескоп пару раз моргнул, и из хриплого динамика телевизора на весь наш «люкс» раздался звонкий, до боли знакомый из детства голос Алёны Апиной. Под незамысловатый синтезаторный аккомпанемент она выводила свой хит:
— «Всё так непросто, всё так непросто…»
Песня лилась из динамика, заполняя пространство номера дешёвым эстрадным оптимизмом начала девяностых. Я невольно усмехнулся. Всё реально чертовски непросто, Алёна. Особенно когда тебе тридцать семь, а ты вдруг оказался в 1993 году, оставив свой привычный 2030-й где-то за фиолетовой вспышкой. Оказался здесь и ждёшь встречи с отцом, которого давно похоронил в своём времени.
— Вот скажи мне, Серый, — я повернулся к нему, приподнявшись на локте. — Я не понимаю, как ты так всё это спокойно воспринимаешь? Весь этот хаос, который сейчас с нами происходит? Мы, блин, с тобой оказались в прошлом, у нас тачка непонятно как из «Оптимы» превратилась в «Волгу», а ты такой спокойный, как ни в чём не бывало. Как будто для тебя это в норме вещей!
Серёга оторвал взгляд от Алёны Апиной, которая продолжала беззвучно открывать рот на экране, и многозначительно посмотрел на меня.
— Саня, я за свою скромную жизнь таких вещей повидал, что меня уже мало что удивляет, — тихо, но веско произнёс он. — Нет, я, конечно, удивлён. Я думал, такое в принципе невозможно. И скажи ты мне об этом вот так просто, сидя за столом в нашей пекарне, я бы сказал: «Вызывайте дурку, парню совсем худо». А тут я сам с тобой... в одном окопе, считай.
— И тебе нормально?! — я аж сел на кровати, не унимаясь.
— Братишка, чё ты кипиш наводишь? — Серёга снисходительно улыбнулся и махнул рукой. — У нас есть чёткая инструкция от твоей королевы, как отсюда выбраться. Одометр тикает. Давай ты просто сделаешь эту икону, мы получим бабки и вернёмся в свой тридцатый год. Делов-то.
Я посмотрел на его абсолютно невозмутимое лицо и понял, что армейское прошлое выжгло в этом человеке любую способность к панике. Серый видел в чертовщине просто боевую задачу, которую нужно выполнить.
И тут в массивную дерматиновую дверь номера коротко и требовательно постучали.
— Кто там? — спросил Серёга, поднимаясь со своей кровати.
— Ресторан, ужин заказывали, — отозвался за дверью вежливый мужской голос.
— О, Саня, хавчик подъехал! — радостно потер руки Серёга, мгновенно позабыв про телевизор.
Он повернул замок и потянул дверь на себя, отходя в сторону и пропуская сотрудника в номер. Молодой парень-официант в строгом жилете аккуратно завёз две сервировочные тележки, и от одного их вида у нас обоих разом потекли слюнки.
На белых скатертях красовалось настоящее кабацкое изобилие: две глубокие тарелки с наваристым, обжигающе горячим борщом, огромные порции шашлыка, от которого ещё шёл густой ароматный пар, тарелки со свежими овощами и аппетитные разносолы — ядрёные огурчики, квашеная капуста и чеснок. Рядом лежали пышные ломти свежего белого и чёрного хлеба, стояли запотевшие бутылки с газировкой и лимонадом, а в самом центре, покрытая плотным слоем инея, возвышалась только что вытащенная из морозилки бутылка водки Smirnoff 0,5. Легенда девяностых, не иначе.
— Ох ни фига себе! Вот это другое дело, вот это я понимаю — люкс! А пахнет-то как, чувствуешь, Саня? М-м-м! — Серёга глянул на всё это богатство с огромным азартом, и его глаза буквально загорелись.
— Сколько с нас, молодой человек? — спросил я, прикидывая в уме цены того времени.
— Пятьдесят долларов, — вежливо, но с лёгким трепетом в голосе ответил парень. По тем временам для рядового сотрудника это были огромные деньги.
Я залез в карман, достал хрустящую стодолларовую купюру и протянул ему.
— Держи. И сделай одолжение — с утра, часов в десять, разбуди нас с таким же хорошим завтраком. А сдачу оставь себе.
Официант от такой щедрости расплылся в широченной, искренней улыбке, чуть ли не поклонился, горячо поблагодарил нас и довольно скрылся в коридоре, аккуратно прикрыв за собой тяжёлую дверь.
— Ну давай, Шустрый, — сказал Серый, усаживаясь обратно на свою кровать и попутно скручивая пробку с «беленькой». — За это наше увлекательное путешествие во времени. Чтобы всё у нас сложилось хорошо и ровно.
Приговаривая это, он аккуратно разлил прозрачную, ледяную жидкость по рюмкам. Алкоголь густо потянулся из бутылки, а по комнате пронёсся характерный резкий аромат. Мы звякнули стеклом и опрокинули по первой. По телу тут же разлилось приятное, обжигающее тепло, окончательно смывая дорожную усталость.
Поздний ужин мы умяли так быстро, что даже сами не заметили. Всё было настолько сочно и вкусно, что пальчики оближешь. Борщ оказался наваристым, с крупными кусками мяса, а шашлык просто таял во рту. Под хорошую еду мы не спеша поговорили о жизни и бытье, обсудили наши прошлые смены в тридцатом году и незаметно для себя уничтожили почти все разносолы.
С тяжёлыми разговорами на ночь решили повременить. Наевшись до отвала, мы выключили наконец телек, где Апину сменил глухой шум ночного эфира, загасили свет и легли спать. А за окном на Измайлово тихо опускалась тревожная прохлада октября девяносто третьего.
ТГ что бы всегда быть впереди всех