— Да продай ты эту квартиру!
— Ни за что! — заявила Софья Павловна. — Не лезь не в своё дело!
— Ах таааак?! Тогда не проси у меня ничего больше! — обиделась соседка и повернулась, чтобы идти, но Софья Павловна крепко схватила её за рукав кофты.
— Зиночка, милая, ну прости, — залебезила она. — Ну характер у меня дурной, вспыльчивый с возрастом стал. Не обращай ты внимания на мои слова, сказала и сказала, в сердцах-то чего не скажешь!
— Э-эх… — неодобрительно покачала головой Зина. Потом резким движением локтя выдернула из рук соседки свою кофту и скрылась за дверью своей квартиры.
Софья Павловна ещё некоторое время постояла на лестничной площадке, что-то бубня себе под нос, а потом вздохнула и тяжёлой походкой направилась к своей квартире.
***
— Зин! Зина! — позвала соседку Софья Павловна через несколько дней, когда увидела ту на улице возле подъезда.
— Ну чего тебе? — повернулась Зина.
— Ктой-то там поселился у Витальны-то? Не знаешь?
— Да это не у Витальевны поселился! Это она квартиру продала свою. Новые жильцы въехали. Семья молодая: муж, жена и ребёнок маленький.
— Во! Неделю из дома не выходила и, гляди что, всё поменялось! А я смотрю и не пойму, на её балконе девка какая-то чужая бельё развешивает…
Не слушая болтовню Софьи Павловны, Зина прошла мимо неё и направилась в магазин. Она не хотела больше разговаривать с соседкой, недолюбливала она её.
Зине казалось, что Софья Павловна не такая милая и простая, как кажется, а «с двойным дном». В глаза смотрит и улыбается, вежливые слова говорит, но иногда забывается и может у неё вылететь словечко покрепче. Тогда лицо у неё меняется: рот сжимается в тонкую линию, глаза прищуриваются, и от них начинает веять холодом. Но Софья Павловна быстро спохватывается и снова надевает маску любезности.
И поэтому Зина абсолютно уверена в том, что не просто так к пожилой соседке единственный сын редко приезжает и почти не общается. Есть на это какая-то веская причина…
***
За тридцать пять лет до этого.
— Ромка, посуду помой, пол подмети, что я буду за тобой ходить, здоровый лоб вырос, матери не помогает совсем! — укорила пятнадцатилетнего сына Софья Павловна.
— Я помогаю, — обиделся Рома. Он увлекался моделированием и сидел за столом, пытаясь склеить детали от модели самолёта.
— Тогда что ты сидишь?! Марш на кухню! — скомандовала мать, залетев, словно вихрь, в комнату сына.
Рома от такого напора уронил на пол только что склеенные детали, и они тут же развалились. Мальчик горестно вздохнул, подобрал их с пола, бережно положил на стол и отправился на кухню. Всё это делалось под буравящим взглядом матери.
В кухонной мойке сиротливо скучала одна тарелка и две чашки. Мальчик снова вздохнул и подумал о том, стоило ли поднимать такой шум из-за двух чашек?
Пока он их мыл, мать переоделась в нарядное платье, взяла в руки сумочку и прошествовала в коридор. Там, взглянув на себя в зеркало, она довольно улыбнулась. Потом Софья Павловна побрызгала на себя любимыми духами и, вдохнув чарующий аромат, снова улыбнулась.
Рома, который помыл посуду и подмёл пол, проходя мимо матери, понял, что та снова отправляется на свидание. С тех пор, как мать развелась, «отчимы» у него менялись довольно часто. Последний, который жил с ними рекордно долгое время (три месяца), исчез буквально неделю назад. Но мать долго скучать не стала и, похоже, уже нашла нового.
Родители Ромы развелись с громким скандалом. По-другому мать не умела. Мальчик помнил крики, звон разбитой посуды, и до сих пор содрогался от этих воспоминаний. Отец был уличён в измене и прощенья ему не было. Мать так визжала, что дрожали стёкла. А тринадцатилетний Рома боялся даже вздохнуть. Он сидел в углу своей комнаты, накрыв голову подушкой, и молился, чтобы мать вдруг внезапно не переключилась на него. А с ней такое случалось. Она могла резко сменить тему разговора и найти другого виноватого в своих «мигренях» или в чем-либо ещё.
После развода родителей Рома остался с матерью. Они жили в хорошей трёхкомнатной квартире, которая досталась матери от её родителей. А симпатичная двушка (которую отсудила у мужа Софья Павловна «на нужды сына») сдавалась, принося немалый доход.
Стояли лихие девяностые. После развода отец Ромы, до этого работавший простым инженером на заводе и считавший копейки до зарплаты, вдруг внезапно занялся бизнесом. Как оказалось позднее, не совсем законным. Кончилось всё плачевно. Правда пожить он успел красиво: море, яхты, «девочки», казино и далее по списку. А потом он кому-то «нехорошему» перешёл дорогу и от него, сначала лишив всего «нажитого», просто-напросто избавились. Тела его так и не нашли. Видимо «крутые парни» хорошо спрятали концы в воду.
Рома в то время учился в институте. «Отчимы» у него так и продолжали меняться. Мать была очень эффектной женщиной, и ухажёры вокруг неё увивались постоянно. Рома так устал от «новых пап», что однажды завёл с матерью речь про то, что хотел бы переехать в квартиру, ту двушку, что мать отсудила у отца.
Софья Павловна устроила вселенский скандал. Она заявила, что двушку трогать нельзя, ибо она приносит доход.
— Я обратилась в агентство. Квартира находится рядом с вокзалом, они предложили мне сдавать её посуточно и это оказалось золотое дно! — вскричала Софья Павловна. — И ты предлагаешь мне отказаться от дохода, только потому что, видите ли, вырос и хочешь жить отдельно?! Жить с матерью тебя больше не устраивает?! Надоела я тебе?!
— Мама… Ну зачем ты так? — растерялся Рома. — Ну… та квартира… она же мне и предназначалась… И я хочу…
— Эгоист! — припечатала Софья Павловна.
Рома понял, что дальнейшие разговоры на эту тему бессмысленны. Мать ни за что не захочет лишаться хорошего дохода.
Окончил парень вуз, нашёл работу и съехал от матери на съёмную квартиру. Женился. В браке родилась дочь, всё было хорошо. Правда с матерью Роман встречался довольно редко, да она и сама не стремилась к этим встречам. Жила всё так же, легко, словно стрекоза, которая «лето красное пропела», знакомилась с мужчинами, сходилась, расходилась, пока не случилась беда.
На работе её подставили. Сына владельца фирмы нужно было отмазать, и Софья Павловна идеально подошла на роль козла отпущения. Женщину уволили, обязав выплатить гигантский долг.
Долг Софья Павловна выплатила за счёт всё той же сдачи квартиры. Но на работу устроиться так и не смогла. Уборщицей работать она не захотела, а по специальности её не брали: в трудовой книжке была сделана «нехорошая запись».
Так и осела Софья Павловна дома. Жила неплохо. Правда мужчины в её жизни стали появляться реже, всё же красота её со временем померкла, да и характер ещё больше испортился…
А, тем временем, беда пришла в дом Романа. Серьёзно заболела его дочь Соня. Требовалась операция, которую делали только за границей за бешеные деньги, а также, требовался донор.
Донора нашли: на эту роль подошла мать девочки Эльвира. Шансы на выздоровление Сони были солидные, оставалось дело за «малым»: найти деньги.
В отчаянии Роман обратился к матери с просьбой продать ту двушку.
— Снова ты про эту квартиру?! — взвизгнула мать, как только поняла, к чему клонит сын. — Не даёт она тебе покоя!
— Мама… На кону жизнь ребёнка. Твоей внучки, — пытался достучаться до неё Рома.
— Я не могу её продать, — развела руками Софья Павловна. — На что я жить тогда буду? Это мой основной источник дохода. О дочери ты думаешь, а обо мне нет? Я не могу устроиться на работу, понимаешь?! Меня никто не берёт. Всю жизнь они мне загубили…
Мать зарыдала. Роман, глядя на неё, понял, что ничего не изменилось. Собственный комфорт ей важнее всего. И прямо сейчас перед ним снова разыгрывается драма, в которой у матери главная роль. Она так блестяще играет, что и сама верит, что дела у неё хуже, чем у других.
— Так что иди, сынок, с Богом, ничем я вам помочь не могу, разве что в церковь пойду, помолюсь и свечку поставлю за здравие Сонечки, — вытерев слёзы, сказала Софья Павловна. — Даст Бог, отступит недуг.
Роман молча повернулся и вышел из квартиры. Несмотря на глубочайшее разочарование, он отметил, что мать, кажется, осваивает новую роль набожной женщины. Раньше она бы ни за что не пошла в храм.
Сони не стало. Жена Романа Эльвира от пережитого угодила в больницу, где её потом долго лечили. Роман переживал не меньше.
Однако, всё проходит, и вскоре в их семье наступила светлая полоса. Утрата дочери так и оставалась незаживающей раной для родителей, но они очень старались жить дальше. Родили сына, который стал им большой отрадой. Роман уверенно шагал по карьерной лестнице. Семья купила квартиру, машину.
С матерью Роман иногда общался, про её дела знал. Он сам не понимал, почему звонил ей. Видимо она воспитала его в таком страхе и почитании к своей персоне, что даже после всего произошедшего он всё равно считал своим долгом хотя бы пару раз в год ей звонить.
И однажды, во время таких звонков, мать заявила, что квартиру, ту двушку, всё-таки продала, по бросовой цене. За годы квартира была потрепана квартирантами настолько, что требовала капитального ремонта, а делать Софье Павловне его было не на что. Агентство недвижимости отказалось сдавать двушку, взамен этого они предложили матери Романа её им продать. Та пораскинула мозгами и решила, что деньги в руках лучше, чем проблемы, связанные с ремонтом, который не на что делать. К тому же и своих проблем у неё хватало.
— Зубы у меня все выпали, сынок… — прошамкала она по телефону. — Вот занимаюсь, кое-что удалила, кое-что залечила, теперь жду, вставлять будут. Денег всё это кучу стоит! А у тебя как дела?
— Нормально, — буркнул Роман и завершил разговор.
— Зубы… — пробормотал он, положив телефон в карман. — Зубы у неё выпали, твoю мaть… Торты пирожные ложками трескала, наверное, от этого… Внучке не дала, а на зубы расстаралась. Ну как же! Это же себе, любимой! А тут какая-то внучка…
Снова поднялась в душе Романа вся боль утраты. И опять он не мог понять, зачем звонил матери? Зачееем?
Более того, спустя несколько лет, он даже приезжал к ней! Мать слезно просила его купить лекарство. Позвонила и дрожащим голосом сообщила, что совсем плоха. И наверное, скоро её не станет.
Роман поверил. Купил лекарство и приехал к ней. Мать действительно выглядела ужасно, ходила, опираясь на палку, запустила себя совсем: седая, лохматая, в мятом застиранном халате. Однако на человека, которого скоро не станет, похожа не была: вполне бодро передвигалась и разговаривала.
Роман подумал о том, куда только подевалась её прежняя красота и лоск? Она так и не вышла замуж, жила одна, не работала, проедала те деньги с продажи квартиры, которые наверное, как раз и закончились. Зачем жила? О чём думала? К чему стремилась?
Он поставил сумку с продуктами и лекарством в коридоре на тумбочку и тут же вышел из квартиры.
***
— А сын-то у меня не звонит, не приезжает, — бубнила Софья Павловна Ирине. Той самой молодой женщине, которая когда-то развешивала бельё на балконе «Витальны». — Одолжи денежки, Бог тебе поможет, я помолюсь за тебя…
— Конечно, — кивнула Ирина и достала кошелёк.
Хоть жили они с мужем и маленьким сыном скромно, платили ипотеку, да жалко было пожилую соседку. Очень. Милейшая женщина. Улыбается, желает здоровья. Как не помочь?
Все новые соседи, и в их доме, и в доме напротив, помогали Софье Павловне, кто деньгами, кто продукты приносил, кто лекарства. Знали они, что пенсия у пожилой женщины крошечная, жить ей не на что.
— Ты, девочка, обходи эту хитрую лису десятой дорогой, мой тебе совет, — сказала однажды Ирине Зина. — Не бедствует она, иначе бы давно разменяла свою трёшку. Та женщина, что жила в вашей квартире, до того, как вы въехали, предлагала ей купить свою однушку, а трёшку продать, чтобы коммуналка поменьше была. Так она в позу встала! Как закричит, я, мол, тут всю жизнь прожила, тут и буду доживать! Не тебе решать, как мне лучше. Вот и пусть доживает. Виданное ли дело, в трёшке одна живёт на социальную пенсию!
— Она говорила у неё сын есть, но почему-то не помогает, — пробормотала Ирина.
— Наверное есть на то веские причины. Не такой она ангел, как кажется, — пробормотала Зина.
***
— Что же это… Никто не хватился женщины такое долгое время. Соседи-то куда смотрели? — спросил участковый, стоя около подъезда и опрашивая людей, в то время, как другие полицейские заполняли документы, а специальная машина уже увезла тело Софьи Павловны.
— Так она неделями иногда из дома не выходила, — махнула рукой Зина. — Характер у неё был, дай Боже. Только новых людей ей удавалось дурачить, да и то недолго, а мы-то её уже как облупленную знали, не связывались, себе дороже. Нахамит, плюнет в душу, потом ходи, утирайся.
— Свет у неё горел в комнате и в кухне, думали, жива-здорова, — задумчиво сказала другая соседка и перекрестилась.
— А окна все закрыты, зима же, никто ничего и не почуял, — пожала плечами ещё одна женщина.
***
О матери Роман не скорбел, напротив, узнав, что её не стало, испытал чувство глубокого облегчения, словно камень с души свалился.
— Желаю тебе встретиться там, на том свете, с Сонечкой и посмотреть ей в глаза, — пробормотал Роман. Потом повернулся и пошёл по дорожке кладбища, прочь от могилы матери.
Только что были похороны. Он ездил на них один. Эльвире нельзя было волноваться, после кончины дочери она так и не оправилась до конца и периодически ложилась в клинику неврозов, а сын вообще никогда не видел бабушку и ему незачем было сюда ехать.
Роман шёл, читал надписи на чужих надгробиях: «помним, скорбим…» и думал о том, что в его душе абсолютно пусто.
На памятник он решил не тратиться.
Жанна Шинелева
Другие истории на канале:
Подборки на канале: