Она пришла сама. Без провожатых, без предупреждения, без единой просьбы о снисхождении. Это было весной 1919 года, когда Второй конно-артиллерийский взвод Добровольческой армии стоял на отдыхе в станице под Новочеркасском. Командир взвода, полковник Баратов, впоследствии вспоминал:
Она появилась утром, когда мы только развели самовар. Я увидел всадницу — ладную, подтянутую, в старой черкеске, перешитой с мужского плеча. Конь под ней был хорошей кабардинской породы, выезженный, с характером. Она спешилась, подошла ко мне и сказала: «Я Тамара Черкасская. У меня больше нет никого. Возьмите меня во взвод. Стреляю метко, езжу с пяти лет, матчасть знаю». Я спросил, зачем ей это. Она ответила коротко: «Большевики убили всю мою семью. Я хочу воевать». Я подумал и сказал: «Оставайтесь. Посмотрим, что вы умеете».
Тамара оказалась не просто хорошим бойцом — она оказалась солдатом от Бога. Первую неделю за ней присматривали, поручали самые легкие задания. Но уже на десятый день она сама вызвалась идти в разведку и привела «языка» — красноармейца, который сообщил точное расположение батареи противника. Баратов перевел ее в командиры орудийного расчета — случай для женщины неслыханный. Она не просто командовала: она умела делать это так, что казаки, которые старше ее вдвое, слушались беспрекословно. В ней не было истеричности, которую порой приписывают женщинам на войне. Была холодная, спокойная, горская злость — расчетливая и точная.
Я видел многих, кто шел в бой с криком и матом, — писал в дневнике один из офицеров взвода. — Тамара шла молча. Лицо у неё становилось каменным, и только на скулах проступали желваки. Она не боялась. Вернее, она умела превращать страх в ярость, а ярость — в прицельный выстрел. В ней сидела кровь её предков — тех самых кабардинских князей, что не кланялись пулям.
Её берегли. Штабные офицеры несколько раз предлагали перевести её в госпиталь, в обоз, в связь — везде, где было бы безопаснее. Каждый раз она отказывалась. Однажды Баратов сам попросил её остаться в резерве во время тяжелого боя под Ростовом. Она посмотрела на него так, что он, по собственному признанию, почувствовал себя мальчишкой. «Вы хотите, чтобы я смотрела, как умирают мои товарищи, и грела чай?» — спросила она. Полковник махнул рукой. С тех пор её не трогали.
Но мало кто знал, что предшествовало этой истории. Тамара попала в армию не в 1919 году. Всё началось двумя годами раньше.
В феврале 1917 года, когда империя уже трещала по швам, а фронт разваливался на глазах, она вступила в женский батальон Марии Бочкаревой. Бочкарева — легендарная «Яшка», командирша первой в русской истории женской воинской части — принимала не всех. Дисциплина у неё была железная, требования — волчьи. Тамара прошла отбор, выдержала муштру, научилась штыковому бою и метанию гранат. В одном из писем подруге она писала: «Здесь нас не спрашивают, кто мы — княжны или крестьянки. Здесь смотрят, кто как стреляет. Это честно».
Женский батальон расформировали после Октябрьского переворота. Тамара вернулась на Дон, где уже полыхала Гражданская война. У неё оставались кое-какие семейные драгоценности — немного, но достаточно, чтобы прожить полгода в эмиграции. Она не уехала. Она ждала момента, когда сможет взять в руки оружие.
И тогда случилось то, что перечеркнуло всё.
В начале 1919 года, под Новочеркасском, где формировались белогвардейские части, она встретила поручика Давыдова — молодого офицера, артиллериста, с которым была знакома ещё по Тифлису. Они встретились случайно, на базарной площади, среди мешков с мукой и повозок с ранеными. Стояла зима. Мороз был такой, что пар изо рта превращался в иней на воротниках. Давыдов окликнул её. Она обернулась. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а потом он сказал: «Тамара, мы можем больше не увидеться. Выходи за меня сейчас».
Назначить свадьбу в боевых условиях было почти невозможно. Но помог случай: их часть задержалась в станице на три дня — ждали боеприпасы и подкрепление. Священник нашёлся, церковь оказалась открыта, хоть и с выбитыми стёклами. Договорились на завтра. Свадебное платье взяли напрокат у местной купчихи — простое, белое, немного тесное в груди, но другого не было. Драгоценности достали из уцелевшего фамильного ларца, который Тамара возила с собой в седельной сумке: серьги с жемчугом и старинный перстень. Всё остальное или пропало, или было продано за патроны.
Свадьба была короткой. После венчания их торопили: «Свадьба свадьбой, а бой подходит к станице. Через час выступаем». Они просили: «Дайте довенчаться. Дайте хотя бы доутра». Командир взглянул на карту и сказал: «У вас есть три часа. Потом — в поход».
Три часа. Они ушли в избу, которую выделили им молодожёны. Топилась печь, трещали дрова, на столе стояла бутылка красного вина — подарок казаков. Тамара сняла перчатки, и поручик увидел на её пальце след от мозоли — от сабли. Он взял её руку, поцеловал мозоль и сказал: «Ты у меня воинственная жена». Она засмеялась. Больше они не успели сказать ничего важного — время утекало сквозь пальцы.
Через три часа, ещё затемно, объявили тревогу. Где-то за станицей уже слышались орудийные раскаты. Давыдов поднялся, натянул шинель. Тамара не стала переодеваться — накинула поверх платья бурку, застегнула пояс с кобурой, поправила папаху. Она вышла из избы уже не невестой — солдатом.
Бой начался на рассвете. Красные наступали со стороны балки, пытаясь обойти станицу с фланга. Второй взвод выдвинулся на позиции, орудия развернули, начали пристрелку. Тамара командовала своим расчётом. Она стояла у орудия, сбивая замёрзшими пальцами наводку, и кричала: «Беглый огонь! По наступающей пехоте!»
Давыдов командовал соседним орудием. Они перекрикивались через грохот, проверяя друг друга. «Жива?» — кричал он. «Жива!» — отвечала она и тут же снова совала запал в казённик.
Бой длился три часа. К десяти утра красные начали отступать. Казаки пошли в контратаку. Артиллерия перенесла огонь вглубь. Тамара выпрямилась, вытерла лицо рукавом, глянула в сторону мужа. Он махнул ей рукой, улыбнулся.
В этот момент прилетел осколок.
Шрапнельный снаряд разорвался в стороне, но один осколок — крупный, рваный, с острыми краями — ударил её в бок, чуть ниже рёбер, пробив бурку, платье и всё, что было под ними. Она пошатнулась, сделала шаг вперёд, словно хотела догнать уходящий звук разрыва, и упала лицом в землю.
Подбежавшие казаки перевернули её. Она была ещё жива, но взгляд уже стекленел. Кровь хлестала из раны, пропитывая белое платье алым, расползаясь широким пятном. Она попыталась что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался только хриплый вздох. Она смотрела на небо — серое, февральское, низкое — и, кажется, не видела его. Пальцы её машинально шарили по земле, будто искали оружие.
Давыдов подбежал, когда она была уже мертва. Он встал на колени рядом, взял её за руку, посмотрел на обручальное кольцо, которое они надели друг другу всего несколько часов назад. Он не плакал. Он сидел молча, пока кто-то из казаков не подошёл и не сказал: «Ваше благородие, надо хоронить. Скоро темно будет».
Её похоронили на окраине станицы, у старого погоста. Сняли с неё платье — всё равно испорчено, в крови. Обрядили в чистую солдатскую гимнастёрку, накрыли буркой. Драгоценности — серьги и перстень — сняли и передали в полковую казну: так распорядился командир. Сказал: «Она бы сама так захотела. Она солдат. Солдату золото ни к чему».
Крест сколотили из орудийного ящика. Надпись сделали штыком: «Тамара Черкасская. Княжна. Солдат. Жена поручика Давыдова. Убита в бою 1919 г.». И ниже кто-то дописал: «Невеста и вдовец в один день».
Поручик Давыдов остался служить. Через два месяца его нашли в братской могиле под Тихорецкой — убили прямым попаданием снаряда в окоп. Он не искал смерти, но и не прятался от неё.
История Тамары Черкасской почти забыта. Нет мемориальных досок, нет улиц её имени. Только в нескольких архивах хранятся обрывки документов: метрическая запись о браке, короткий рапорт о гибели, список личного состава взвода с пометкой «убита в бою». И фотография — единственная, любительская, сделанная казаком на трофейный «кодак». На ней Тамара стоит у орудия, в папахе, сбитой на затылок, и улыбается в объектив. На ней свадебное платье — то самое, взятое напрокат. Оно выглядит на ней странно: белое, нежное, с кружевами — и поверх него ремень с кобурой и казачья бурка на плечах.
Она стоит, опершись рукой на колесо орудия, и смотрит куда-то вдаль. Смотрит так, будто видит то, чего не видят другие.
Русская амазонка. Княжна. Солдат, который не просил пощады. Она прожила двадцать пять лет, из них один день — замужем. И три часа — в бою после свадьбы.
Этой истории нет ни в учебниках, ни в энциклопедиях. Но она есть — в памяти земли, на которой она упала, в молчаливом уважении тех, кто знает её имя, и в том, как ветер поёт над донскими курганами. Может быть, это просто ветер. А может быть, это она — та, кто не успела станцевать на собственной свадьбе, но успела умереть так, как хотела. С оружием в руках. Лицом к врагу. В белом платье, испачканном кровью и землёй.
Уважаемые читатели! Если вам понравилась публикация, не забудьте поставить лайк и подписаться на канал. Это лучшая награда за труд!