Серия «Загадки Голосова оврага». Рассказ третий
Ира стояла на склоне, и перед ней, совсем близко, поднимался храм. Не белая свеча Вознесения — другой. Кирпичный, тёмно-красный, сложенный столпом, с тесно поставленными верхами вокруг главного, высокого. Он был похож на каменный цветок из восьмериков и выглядел новым: кладка свежая, ещё не тронутая временем.
Ира узнала его. Это была церковь Усекновения главы Иоанна Предтечи в Дьякове. Её строили в середине XVI века, при Иване Грозном, и посвятили небесному покровителю царя — Иоанну Предтече. Та самая церковь, что стоит и сейчас, через овраг от её, Ириной, жизни. Та, про которую и теперь вполголоса говорят, будто под ней спрятана пропавшая библиотека Грозного. Только сейчас храм был молод.
Значит, она снова в том же веке, но в другом дне. Не было ни войска, ни дыма над Москвой. Было тихо.
По косогору лепились избы села Дьякова. На другой стороне оврага, метрах в четырёхстах, белела церковь Вознесения, и рядом с ней Ира разглядела то, чего не видела утром в своём времени: деревянные хоромы за тыном, крытые тёсом крыши, людей у ворот. Царская летняя усадьба. Двор. Туда вела утоптанная дорога, и по ней, от реки, поднимались всадники.
Они ехали шагом, в чёрном. Чёрные кафтаны, чёрные кони. У сёдел что-то висело, и Ира, приглядевшись, узнала по картинкам из учебника то, что никогда не думала увидеть живьём: собачью голову и метлу. Опричники. Знаки царёва войска — выгрызать измену и выметать её вон. Значит, год был из самых тёмных, между 1565-м и 1572-м, когда опричнина ходила по стране, как мор.
Бабы у изб кланялись в землю и не поднимали голов, пока всадники не проехали. Мужик гнал со двора корову, торопясь убрать её с дороги. Никто не смотрел всадникам в лицо. Ира присела за кустами. Её куртка, её джинсы здесь были опаснее чужого говора: за такое тут не спрашивали, за такое тут хватали.
Когда всадники поднялись к усадьбе и скрылись за тыном, она перебежала к храму и прижалась к стене с теневой стороны. Низкая боковая дверь была приоткрыта. Ира скользнула внутрь.
Внутри было сумрачно и пусто. Пахло извёсткой и воском. Перед образами горело несколько свечей. И у дальней стены, в полумраке, стояли женщины.
Их было пять или шесть. В тёмных платках, в долгих рубахах, они стояли тесно, плечом к плечу, и смотрели на неё. Ира остановилась. Что-то было не так, и она поняла, что именно, не сразу: огоньки свечей рядом с женщинами не дрожали. Совсем. Будто воздух у той стены не двигался.
— Пришла, — сказала одна. Голос был тихий, ровный, без эха.
— Через туман пришла, — сказала другая. — Мы слышали. Мы всех слышим, кого он приводит.
Они говорили по очереди, а иногда вместе, и тогда голоса сливались в один негромкий общий звук — тот самый, что Ира уже слышала в овраге, только не поняла тогда, что это голоса. И овраг ведь звали Голосовым.
— Вы кто? — спросила Ира.
— Те, кого он не вернул назад, — сказала первая. — Нас он тоже сюда привёл. Давно. Кого из села, кого из полона, кого со двора. Мы думали, отпустит назад. Он не отпускает назад. Он только забирает.
Ира стояла и не уходила, хотя знала, что надо.
— Слушай, раз пришла, — сказали они. — Туман не водит туда и обратно, как дорога. Он путает. Кого на пятьдесят лет вперёд бросит, кого на сто назад, кого вникуда. И кто верит, что туман вынесет его домой, тот и остаётся в нём навсегда. Мы поверили. Мы остались.
— Как же мне домой попасть? — спросила Ира.
Женщины помолчали. Свечи у их ног горели ровно, как нарисованные.
— Не через туман, — сказала наконец первая. — Через камни. На дне оврага лежат два камня — Гусь да Девий. Они старше тумана, старше этой церкви, старше нас. К ним приходят с просьбой. Они слушают. И они отвечают.
— Тогда я попрошу у камней, — сказала Ира.
— Попроси, — сказала женщина, и в её ровном голосе впервые что-то дрогнуло. — Только знай: камень исполняет желание, но и берёт плату. Всегда. Что попросишь — то и получишь. А что он возьмёт взамен — решаешь не ты. Мы тоже просили. Одна — здоровья мужу, другая — дитя, третья — воротить, что отняли. Всё получили. И вот стоим тут.
Снаружи застучали копыта. Раздались голоса, потом собачий лай — близко, у самого храма. Женщины разом повернули головы к двери.
— Уходи, — сказали они. — Чужую тебя приметили. Иди не дорогой — оврагом. Вниз, к ручью, к камням. И думай по пути, чего станешь просить. Думай крепко. Проси самого малого. Чем меньше попросишь, тем меньше он возьмёт.
Ира попятилась к проёму. У стены женщины стояли всё так же тесно, и огоньки у их ног не качались.
— А вас? — спросила она зачем-то. — Вас можно отпустить?
— Нас уже нет, — сказали голоса вместе, ровно. — Иди.
Ира выскользнула в низкую северную дверь и, пригибаясь, пошла вниз по склону, в овраг. За спиной, у храма, кричали и звенело железо, лаяла собака. Она не оборачивалась.
На дне, между кустов, в сырой траве лежал серый горбатый камень — тот самый, к которому она утром, в своём веке, наклонялась, чтобы сфотографировать выгоревшие ленточки на ветках.
Сейчас на ветках не было ни одной ленты. Камень был голый и мокрый. От него тянуло холодом — сильнее, чем от ручья.