Это было первое "пожалуйста" за восемь лет.
Я кивнула.
— Хорошо.
Жизнь устаканилась по-новому. Дима работал, иногда приходил обедать — я готовила, мы немного разговаривали. Про его работу, про мою, про всякую ерунду. Это было странно — после стольких лет молчания вдруг разговаривать про ерунду. Но привыкаешь.
Потом он привёл девушку. Соню — высокую, со светлыми волосами и манерой смеяться чуть раньше, чем услышит что-то смешное. Хорошая девушка. Я это почувствовала сразу.
Соня была со мной проще, чем Дима. Помогала убирать без приглашения, спрашивала рецепты. Однажды спросила, как меня называть.
— Нина, — сказала я.
— Просто Нина?
— Просто Нина.
Она кивнула. Больше не возвращалась к этому.
Дима на это не реагировал — ни в ту, ни в другую сторону. Просто жил рядом.
Той осенью я решила не вязать носки.
Не потому что обиделась — нет ничего, на что было обижаться. Просто устала немного от этого — от тихого, незаметного. Восемь лет носков без слова. Восемь зим у закрытой двери. Паши уже нет. Дима взрослый. Может, пора отпустить эту нашу с ним безмолвную игру.
Я купила шерсть — и отложила. Так и лежала.
В ноябре Дима пришёл на кухню поздно вечером. Я читала, он налил себе воды. Постоял.
— Нин.
— Да?
— Носки в этом году будут?
Я подняла глаза. Он смотрел в стакан с водой. Не на меня.
— Будут, — сказала я.
— Ага.
Ушёл. Я ещё долго сидела с книгой, не читая.
Соня забеременела в конце того же года. Дима позвонил мне на работу — именно мне, сначала. Не другу, не тётке, не кому-то ещё. Мне.
— Нин, у нас ребёнок будет.
— Дима, — сказала я. — Это хорошая новость.
— Я знаю. — пауза. — Просто хотел тебе сказать.
Я вышла в коридор, подальше от коллег, и стояла там минуты три. Просто стояла.
Роды были долгими. Соня рожала ночью, Дима провёл в коридоре роддома шесть часов. Я была дома. Он присылал сообщения коротко: "Ещё нет". "Ещё нет". Потом в четыре утра: "Всё. Девочка."
Я не спала. Написала: "Как Соня?"
"Хорошо. Устала. Спит уже."
"А ты?"
Долгая пауза.
"Сижу. Смотрю на неё."
Я представила его — в этом коридоре, с телефоном, за стеклом или как там — смотрит. И что-то сжалось в горле так, что пришлось встать и выйти на балкон, хотя было холодно.
Через три дня они приехали домой. Соня с девочкой, Дима с сумками. Я открыла дверь. Соня вошла с ребёнком — крошечным, запелёнатым, с красным сморщенным личиком.
— Красивая, — сказала я, потому что надо было что-то сказать.
— Ага, — согласилась Соня и засмеялась. — Пока не очень, честно говоря.
Я подогрела им суп, заварила чай. Соня ела и клевала носом — не спала с ночи. Дима ел молча. Потом Соня ушла в комнату, лечь с девочкой.
Дима остался на кухне.
Мы сидели. За окном падал снег — первый в том году, мокрый, крупный.
— Как назовёте? — спросила я.
— Маша. Соня хотела Машу.
— Хорошее имя.
— Да.
Тишина. Снег за окном.
Он встал, взял чашку в мойку. Постоял. Потом обернулся и сказал:
— Нин, можно я её принесу?
— Конечно.
Он ушёл. Вернулся с девочкой — нёс осторожно, чуть неловко, как несут что-то, что боятся уронить и хотят держать вечно. Сел напротив меня. Посмотрел на меня. Потом посмотрел на девочку.
И сказал ей — тихо, как говорят только совсем маленьким:
— Это бабушка Нина. Запомни.
Я не заплакала. Не знаю, как — просто не заплакала. Смотрела на него. На девочку. На его руки, которые держали её так бережно.
— Можно мне? — спросила я.
Он передал мне Машу. Я держала её. Она спала, дышала, пахла чем-то новым и невозможным.
Дима сидел напротив и смотрел.
— Спасибо, — сказал он вдруг.
— За что?
Он не ответил сразу. Долго смотрел в окно, на снег.
— За носки, — сказал он наконец. — И за всё остальное.
Маша зашевелилась у меня на руках. Открыла глаза — мутные, тёмные, ещё не понимающие ничего. Смотрела куда-то мимо.
Я прижала её чуть крепче.
За окном падал снег.