40 млрд рублей против одной мысли: чья возьмёт? Интернет-цензура и свобода мысли: притча о маленьком человеке. Один день из жизни винтика системы, который перестал им быть.
Эта история — о маленьком человеке, незаметном винтике колоссальной государственной машины интернет-цензуры, который всю жизнь честно служил правилам и однажды столкнулся с реальностью за их пределами. Её смысл — в том, что настоящее понимание мира начинается там, где заканчивается привычка не задавать вопросов. Смысл моей истории заключается в извечном противостоянии живой человеческой мысли, свободы и природы (символизируемой образом реки) против бездушной, искусственной бюрократической системы. Рассказ показывает, что тотальный контроль — это иллюзия, а истинная свобода начинается с внутреннего освобождения одного конкретного человека, пусть даже самого скромного и незаметного.
«Как Иван Кузьмич Заглушкин счастливым человеком стал»
Всем известно, что в любом казённом учреждении непременно отыщется человек, без которого учреждение это прекрасно могло бы обойтись, но который, напротив, составляет самую суть его существования, ту невидимую ось, на которой всё и держится, хотя никому до этой оси нет дела. В Федеральной службе по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций, именуемой в народе коротко — Роскомнадзор, таким человеком был Иван Кузьмич Заглушкин, старший специалист отдела реестровых записей, чин совсем небольшой, почти что прах под ногами начальства, но без которого, поверьте, вся огромная машина государственного интернет-надзора немедленно пошла бы трещинами и заскрипела, как телега без колеса.
Иван Кузьмич был человеком до того обыкновенным, что если бы вы встретили его на улице, то через минуту уже не смогли бы вспомнить ни черт его лица, ни цвета глаз, ни даже того, был ли он в очках или без. Роста он был среднего, телосложения никакого, говорил тихо, словно извиняясь за сам факт своего существования, и имел привычку при разговоре теребить пуговицу на манжете, отчего пуговицы эти у него отрывались с регулярностью, приводившей в отчаяние его супругу, Марью Петровну, женщину крупную и голосистую, державшую дом в кулаке, а мужа — в теле. Жили они в казённой квартире на окраине, в районе, который ещё помнил времена, когда на месте нынешних серых многоэтажек шумели берёзы, и держали трёх кошек, названных в честь отечественных социальных сетей — Вьюга, Гроза и Буревестник, — ибо Марья Петровна, дама с фантазией, находила в этом какой-то неуловимый патриотизм.
Должность Ивана Кузьмича заключалась в том, чтобы вести реестр запрещённых интернет-ресурсов. Не вносить их туда, нет, — для этого существовали особые люди, с особыми полномочиями и особыми же лицами, на которых читалась печать государственной важности. Иван Кузьмич лишь вёл учёт. Каждое утро он приходил ровно в восемь сорок пять, хотя служба начиналась в девять, вешал пальто в шкаф, доставал коробочку с мятными пастилками, раскладывал бумаги и погружался в бесконечное море циркуляров, предписаний, актов, распоряжений и служебных записок. Он выписывал номера, сверял даты, подшивал, нумеровал, переписывал, и в этом переписывании находил то особое, ни с чем не сравнимое удовольствие, какое находит музыкант в повторении гамм, а верующий — в перебирании чёток.
Реестр рос. Если в начале двадцать пятого года в нём значилось двести пятьдесят восемь запрещённых VPN-сервисов, то уже через год цифра эта, подкармливаемая усердием начальства, распухла до четырёхсот шестидесяти девяти. Иван Кузьмич знал их все. Он мог бы прочитать этот список наизусть, как иной дьяк читает синодик, и делал это порой перед сном, вместо молитвы, чем приводил Марью Петровну в крайнее раздражение.
— Опять ты со своими цифрами! — гремела она с кухни. — У всех мужья как мужья, один ты у меня как приказная строка! Живого места в доме нет от твоих бумаг! Кошкам и тем тошно!
Иван Кузьмич вздыхал, прятал бумаги под подушку и долго ворочался, глядя в потолок, на котором от фонаря за окном дрожал жёлтый, тревожный свет. Он думал о том, что реестр его — дело великое. Что где-то там, в высоких кабинетах, утвердили План до тридцатого года. План этот, о котором в отделе говорили шёпотом и с каким-то священным трепетом, предписывал довести эффективность блокировок до девяноста двух процентов, а пропускную способность Технических Средств Предотвращения Угроз — до восьмисот тридцати одного терабита в секунду. Цифра «восемьсот тридцать один» производила на Ивана Кузьмича почти гипнотическое действие. Он повторял её мысленно, и она казалась ему огромной, как египетская пирамида, и такой же вечной.
На реализацию Плана было отпущено сорок миллиардов рублей. Сумма эта, разумеется, не имела к скромному жалованью старшего специалиста отдела реестровых записей никакого отношения, но Иван Кузьмич всё равно испытывал гордость, как испытывает гордость муравей при виде муравейника, зная, что и он таскал туда хвою.
Так бы и текла его жизнь — ровно, бесцветно, под шелест бумаг и мятное похрустывание пастилок, — если бы не случай.
Случай этот произошёл в пятницу, под вечер. Иван Кузьмич задержался на службе, переписывая особенно длинный акт о внесении в реестр очередных тридцати семи протоколов, включая такие экзотические, как Shadowsocks и VLESS. Уборщица уже гремела ведром в коридоре, а он всё сидел, склонившись над бумагами, и тоненько, по-птичьи, насвистывал что-то себе под нос — привычка, сохранившаяся у него с детства и особенно раздражавшая Марью Петровну.
Вдруг дверь кабинета приотворилась, и в щель просунулась голова. Голова эта принадлежала курьеру Петьке, малому лет девятнадцати, рыжему, веснушчатому и до того бестолковому, что даже Иван Кузьмич на его фоне казался себе Наполеоном.
— Иван Кузьмич, — зашептал Петька, озираясь, как заговорщик из плохого романа, — тут вам посылочка. От знакомца одного. Просили передать в собственные руки. Очень, говорит, пригодится.
И сунув Ивану Кузьмичу маленький свёрток, Петька исчез, только каблуки простучали по коридору.
В свёртке оказался телефон. Не казённый, не отечественный «Альтаир» с гербом на задней крышке, а самый обыкновенный, старый, даже потертый, но работающий. И на нём было установлено одно-единственное приложение. VPN. Тот самый, что значился в реестре под номером, который Иван Кузьмич помнил наизусть, потому что сам же его туда и вписывал.
Руки у него задрожали. Он хотел немедленно позвонить куда следует, составить акт, рапорт, доложить по инстанции. Но вместо этого — сам не зная зачем — нажал на иконку.
Экран мигнул. Загрузился. И на Ивана Кузьмича хлынул мир.
Это был не тот интернет, который он знал. Не тот профильтрованный, причёсанный, стерильный, как больничная палата, Рунет, где каждый сайт проходил проверку, а каждая новость была одобрена. Это было что-то иное. Живое. Страшное. Прекрасное. Там люди спорили, ругались, смеялись, пели, писали глупости и гениальные вещи, и никто не просил разрешения. Там были новости, которых Иван Кузьмич никогда не читал. Фотографии мест, о существовании которых он не подозревал. Слова, которых он боялся.
Он просидел над телефоном до глубокой ночи. Марья Петровна трижды кричала из спальни, чтобы он шёл спать. Кошки скреблись в дверь. А он всё листал, читал, впитывал, и лицо его менялось. С него сходила та восковая бледность, что покрывает лица казённых людей, и проступало что-то другое — то ли удивление, то ли ужас, то ли давно забытая, из детства, радость.
На следующий день Иван Кузьмич не пошёл на службу. Сказался больным. Это была первая ложь в его жизни. Он сидел дома, запершись в кладовке, и продолжал читать. Он узнал, что блокировки, которые он так старательно оформлял, обходятся людьми в два клика. Что миллионы граждан, вопреки всем стараниям департамента, ежедневно ныряют в запрещённые туннели, как мальчишки ныряют в пруд за раками. Что есть протоколы, маскирующиеся под больничные кардиодатчики и банковские транзакции, и что блокировать их — значит остановить сердца в реанимациях или обрушить платёжную систему. Что сорок миллиардов рублей, отпущенные на замыкание Рунета, уходят, как вода в песок, потому что интернет не крепость, а река, и реку нельзя запереть на замок.
И тут, в пыльной кладовке, среди банок с вареньем и старого хлама, с Иваном Кузьмичом случилось то, что в романах называют прозрением, а в житиях — преображением. Он вдруг понял, что всю жизнь служил не людям, а пустоте. Что реестр его — не стена, защищающая Отечество, а ширма, за которой ничего нет. Что он, Иван Кузьмич Заглушкин, не хранитель порядка, а могильщик. Могильщик живого.
Он вышел из кладовки другим человеком. Марья Петровна, взглянув на него, даже перекрестилась. Кошки разбежались. А Иван Кузьмич сел за кухонный стол, разложил бумаги и написал заявление об уходе. Потом подумал, разорвал его и написал другое. Не заявление. Письмо. Обо всём. О реестре. О протоколах. О сорока миллиардах. О людях, которые учатся дышать иначе.
Письмо это, разумеется, никуда не ушло. Иван Кузьмич не был дураком. Он знал, что его перехватят на первом же узле. Но ему было всё равно. Он написал его не для того, чтобы отослать, а для того, чтобы оно было. Чтобы хоть один документ, вышедший из-под его пера, был не актом о запрете, а актом о свободе.
Он сложил письмо вчетверо и спрятал за подкладку старого пальто.
А на следующий день пошёл на службу как ни в чём не бывало. И никто ничего не заметил. Только Петька-курьер, встретив его в коридоре, подмигнул и сказал шёпотом: «Ну что, дядя Ваня, как оно?» Иван Кузьмич промолчал, только теребил пуговицу, и пуговица, разумеется, оторвалась.
С тех пор прошло много времени. План выполняется. Проценты растут. Терабиты гудят в серверных шкафах. Реестр пухнет. Иван Кузьмич всё так же ходит на службу, всё так же нумерует и подшивает. Но каждый вечер, когда Марья Петровна засыпает, а кошки устраиваются в ногах, он достаёт из-за подкладки старого пальто телефон и ныряет в туннель. И смотрит. И читает. И молчит.
Потому что правду не всегда говорят вслух. Иногда её просто носят с собой. За подкладкой. На уровне сердца.
И этого достаточно.
Вот и вся история. Никто не арестован, никто не расстрелян, стена не рухнула, интернет не освобождён. Но теперь вы знаете, что в здании на улице, название которой вы и сами помните, есть человек, который носит за подкладкой пальто сложенный вчетверо лист. И пока этот лист там, пока есть хотя бы один Иван Кузьмич, переставший бояться, — никакой замок на реке не удержится.
Потому что река не знает, что она заперта. Она просто течёт. И будет течь. Даже если все реестры мира скажут ей «нет».
Свобода не всегда выглядит как бунт. Иногда она начинается с одной мысли, которую человек больше не может запретить самому себе. Именно тогда он становится по-настоящему счастливым. Никакие миллиардные бюджеты, запретительные реестры и сверхмощные серверы не способны зарегулировать то, что по своей природе свободно. Система кажется незыблемой лишь до тех пор, пока в неё верят её же создатели. Но как только «маленький человек» внутри неё обретает внутреннюю свободу и перестает бояться, монолит власти дает трещину. Река жизни всё равно пробьет себе русло, какие бы плотины на ней ни строили.
Темное искусство антиутопии от Виолетты Веннман
РАЗБОРЫ, СИМВОЛЫ, СМЫСЛЫ.
АНАЛИЗИРУЕМ, СОПОСТАВЛЯЕМ, ПОНИМАЕМ.
Добро пожаловать в мир, где будущее уже написано.
Пишу и снимаю. Присоединяйтесь ко мне
Авторский видеоконтент
Политический треш
Приглашаю в телеграмм-канал
На вкусняшки
Мои увлечения - история, философия, психология, музыка, экономика, политика, социология. Пишу об этом и о многом другом. Профессиональная модель. Выступала на международных музыкальных фестивалях (вокал, танцы, имитация вокалистов). Учусь в Академии искусств - индустрия кино и искусств, я продюсер и владелица видеостудии.
Рада видеть всех вас в своих блогах.
Здесь вы меня не потеряете https://t.me/shipshard
Роскомнадзор усиливает контроль: что происходит с VPN и интернетом в России