Имя этого автора известно каждому, кто ценит хорошую литературу. Его произведения, в основном посвященные путешествиям, увлекают читателей всех возрастов. Мастерски выстроенные сюжеты и яркие, запоминающиеся герои делают книги по-настоящему живыми. Писатель обладает безграничным воображением, словно сам пережил все приключения, ведя читателя за руку по морским просторам и погружая в глубины океана. Каждый персонаж — это не просто функция сюжета, а личность со своим характером, способная вызвать искренний интерес и сопереживание. Именно герои, обладающие такой притягательной силой, делают историю по-настоящему ценной. В этом убеждает и его знаменитая книга «20000 лье под водой».
Как и все произведения Жюля Верна, «Двадцать тысяч лье под водой» — это захватывающее приключение, которое уносит читателя в неизведанные глубины океана. Сюжет разворачивается на борту таинственной подводной лодки, которую поначалу принимают за гигантского нарвала. По воле судьбы, на эту загадочную машину попадают трое несчастных, среди которых оказывается и французский ученый. Для профессора Аронакса это плавание превращается в настоящую познавательную экспедицию.
Книга изобилует описаниями подводного мира, и, хотя многочисленные перечисления названий морских обитателей и растений порой могут показаться утомительными, сам сюжет остается интригующим и увлекательным. Капитан Немо, гениальный изобретатель и командир «Наутилуса», несомненно, заслуживает восхищения.
История профессора Аронакса и его ассистента, попавших на борт «Наутилуса», превращается в захватывающее путешествие под водой. С одной стороны, профессор проникается глубоким уважением к капитану, пораженный его знаниями и удивительными способностями. С другой стороны, он осознает, что лишен свободы, и нам остается лишь догадываться, каково это — быть пленником в «стальной клетке».
В финале выясняется, что приглашение на борт «Наутилуса» было не просто предложением совершить кругосветное путешествие. Профессору пришлось стать свидетелем жестокой правды: капитана Немо двигала не только жажда познания чудес океана, но и неутолимая жажда мести.
«1866 год ознаменовался необычайными происшествиями, память о которых, вероятно, и по сей день жива у многих. Слухи об этих событиях возбудили любопытство среди населения континентов и взбудоражили жителей портовых городов; но особенно встревожили они моряков. Купцы, судовладельцы, капитаны, шкиперы, военные моряки, даже правительства ряда государств Старого и Нового Света — все были чрезвычайно заинтересованы одним феноменом.
В тот год несколько кораблей повстречали в море какой-то длинный, веретенообразный предмет; размерами и быстротой передвижений он значительно превосходил кита; иногда Он излучал яркий свет.
Записи в бортовых журналах разных кораблей мало разнились при описании внешности этого предмета или существа и единогласно отмечали неслыханную быстроту его передвижения. Предполагали, что это кит. Однако ни одна из известных науке разновидностей китов не достигала таких размеров. Ни Кювье, ни Ласепед, ни Дюмериль, ни Катрфаж не поверили бы в существование такого чудовища, пока не увидели бы его собственными глазами.
Некоторые очевидцы определяли его длину в двести английских футов и это было явное преуменьшение; зато другие наделили его длиной в три мили при ширине в одну милю, что представляло бесспорное преувеличение. Несмотря на эти противоречия, подводя итоги многочисленным сообщениям, можно было смело заявить, что это существо, если только оно существует в действительности, несравненно больше всех известных зоологам животных. А между тем нельзя было сомневаться в его существовании — этот факт был неоспоримым.
Естественно, что при свойственной человечеству склонности увлекаться загадками весь мир был до крайности взволнован этими сообщениями.
20 июля 1866 года пароход «Губернатор Хигинсон», принадлежащий Калькуттскому пароходному обществу, встретил эту движущуюся массу невдалеке от восточного берега Австралии.
Сперва капитан Беккер решил, что он обнаружил неотмеченный на карте риф и хотел было уже приступить к точному определению его географических координат, как вдруг из недр странного предмета вырвались два столба воды и со свистом взлетели на полтораста футов вверх. Если только это не было извержением подводного гейзера, «Губернатор Хигинсон», очевидно, наткнулся на какое-то неизвестное морское млекопитающее, выбрасывающее из ноздрей столбы воды, смешанной с паром.
23 июля 1866 года в Тихом океане это странное существо заметили с палубы парохода «Христофор Колумб», принадлежащего Вест-Индскому и Тихоокеанскому пароходному обществу. Ясно было, что этот удивительный кит действительно обладает способностью перемещаться с чудовищной скоростью, ибо на протяжении трех дней «Губернатор Хигинсон» и «Христофор Колумб» видали его в двух точках земного шара, отстоящих одна от другой на семьсот морских миль!
Через пятнадцать дней пароходы «Гельвеция» Национальной компании и «Ханаан» компании «Роял Мейл», встретившиеся в Атлантическом океане между Америкой и Европой, обнаружили «чудовище» под 42° 15' северной широты и 60° 35' западной долготы (от Гринвича). Капитаны обоих пароходов определили минимальную длину млекопитающего в триста пятьдесят английских футов. «Ханаан» и «Гельвеция», каждый размером в триста двадцать пять футов от форштевня до ахтерштевеня были меньше его. Между тем самые крупные киты, встречавшиеся в районе Алеутских островов, никогда не превышали ста пятнадцати футов в длину.
Эти сообщения и следовавшие одно за другим известия о том, что трансатлантический пароход «Перейра» также наблюдал чудовище, что корабль «Этна» столкнулся с ним, наконец, протокол, составленный офицерами французского фрегата «Нормандия», и обстоятельный отчет, поступивший в английское адмиралтейство от командира судна «Лорд Клайд» Фитц-Джемса, — все это до крайности встревожило общественное мнение. В некоторых странах над феноменом только смеялись, но в государствах серьезных и положительных — в Англии, Америке и Германии — им живо заинтересовались.
Во всех столицах чудовище стало модной темой разговоров. О нем пели песни с эстрад, карикатуры на него печатались в журналах, его выводили в театральных представлениях. Во всех газетах появились рисунки, изображавшие вымышленных и действительно существовавших гигантских животных — от страшного белого кита приполярных вод до фантастических осьминогов, способных якобы охватить своими щупальцами пятисот тонный корабль и увлечь его на дно морское. Из архивов спешно выкапывались старинные документы, свидетельства древних — Аристотеля, Плиния, — допускавших возможность существования морских чудовищ, рассказы норвежских мореплавателей, сообщения Пауля Геггеды и, наконец показания Харингтона, чья искренность не внушает никаких сомнений, о виденной им в 1857 году чудовищных размеров морской змее».
Несмотря на обилие морской терминологии, которая может быть не всегда понятна обычному читателю, она лишь усиливает интерес к происходящему. Жюль Верн с поразительной точностью передает всю красоту морской стихии, каждую деталь, создавая живые картины, которые вызывают трепет, страх и восхищение перед мощью природы.
Морская терминология, вместо того чтобы быть излишней, придает повествованию цельность и авторитетность. Автор демонстрирует глубокое понимание темы и умение донести ее суть до читателя. Без этих подробностей сюжет мог бы показаться сухим пересказом, а термины становятся той самой «приправой», которая делает книгу по-настоящему яркой. Жюль Верн выступает в роли наблюдателя, который с удивительной точностью фиксирует все детали, сохраняет тональность и дарит книге новую жизнь.
Красочно описана океанская жизнь во всем ее многообразии: от мирных обитателей до опасных хищников, с которыми экспедиции приходится сталкиваться. Мореплаватели, выходящие из своего стального судна, рискуют жизнью, но их смелость и стремление к познанию делают это приключение по-настоящему незабываемым.
«Обе двери раскрылись поочередно, и в сопровождении капитана Немо и дюжины матросов мы ступили на глубине десяти метров на каменистое дно, на котором отдыхал «Наутилус».
Легкий вначале уклон почвы привел нас к крутому откосу, сбегавшему метров на тридцать вниз. Мы спустились в котловину, резко отличавшуюся своим видом от дна, по которому мы ходили во время первой экскурсии в Тихом океане. Здесь не было ни мягкого песка, ни подводных лужаек, ни морских лесов. Мне сразу бросились в глаза особенности местности, по которой нас вел капитан Немо. Это было коралловое царство.
В отделе зоофитов, в подклассе альционарий, имеется отряд горгоний, к которому принадлежат благородные кораллы, любопытные создания природы, по очереди относившиеся учеными ко всем трем царствам природы — минеральному, растительному и животному. Это лекарство древних и драгоценное украшение наших современниц было окончательно отнесено к животному царству только в 1744 году англичанином Тремблеем.
Коралл — это колония мельчайших животных, образующих каменистый, хрупкий полипняк. Эти полипы имеют одного родоначальника, породившего их почкованием, Живя общей жизнью, каждый из членов колонии в то же время имеет свою частную жизнь.
Я читал последние работы об этих любопытных зоофитах, и мне было чрезвычайно интересно посетить лес из окаменелых коралловых деревьев, который природа насадила в глубине океана.
Мы засветили фонари и пошли вдоль только еще воздвигаемой кораллами стены, которая с течением времени отгородит эту часть Тихого океана от Индийского. Дорогой мы все время должны были обходить чащи коралловых деревьев. Только в отличие от земных деревьев, эти древоподобные растения росли сверху вниз, прилепившись основанием к скалам.
Свет наших фонарей рождал поразительные эффекты, падая на ярко окрашенные ветви. Мне порой казалось, что эти окаменелости покачиваются от движения воды; мне хотелось сорвать с них свежие венчики с нежными тонкими щупальцами, только что распустившиеся пышным цветом или еще едва начинающие распускаться. Легкие, неуловимо быстрые рыбки стрелой проносились, чуть задевая их, как стайки птиц. Но стоило мне протянуть руку к этим живым цветам, как вся колония приходила в беспокойство. Белые венчики прятались в свои красные футляры, цветы увядали на глазах, и цветущий куст превращался в засохшую окаменелость.
Случай привел меня к зарослям самых редких зоофитов. Эта коралловая роща не уступала по красоте кораллам, которые добываются в Средиземном море у французских, итальянских и африканских берегов.
Окраска благородных кораллов оправдывает поэтическое название, которое ювелиры дают лучшим экземплярам: «кровавый цветок» и «кровавая пена».
Вскоре кустарник стал чаще, а деревца — выше. Длинные коридоры фантастической архитектуры открывались перед нами.
Капитан Немо углубился в темную, слегка наклоненную галерею, которая постепенно привела нас на глубину в сто метров.
Среди коралловых деревцев я заметил другие, не менее любопытные виды полипов с суставочными разветвлениями, затем несколько кустов зеленых и красных кораллов, настоящих водорослей по внешнему виду, несмотря на полную окаменелость их обизвествленных тканей. Но, как сказал один мыслитель, «кораллы — это, может быть, и есть та грань, где жизнь начинает просыпаться от своей каменной спячки, но еще не приобрела подвижности».
Наконец, после двух часов ходьбы мы достигли глубины, примерно, в триста метров, то есть того предела, где кончаются коралловые образования. Здесь росли не отдельные группы коралловых деревьев, а целый дремучий лес из гигантских каменных деревьев, связанных между собой изящными гирляндами плюмарий, этих морских лиан, окрашенных во всевозможные цвета. Мы проходили, не сгибаясь под их сводами, терявшимися в темноте водных толщ, а под ногами у нас цвел роскошный ковер из тубипор, астрей, меаидрин, фунгий и кариофилий.
Какое поразительное зрелище! Как жаль, что мы не могли делиться впечатлениями! Как обидно было в такие незабываемые минуты чувствовать, что твоя голова в плену в этом шлеме из стекла и металла! Почему мы не можем жить в воде, как эти рыбы, стрелой проносящиеся мимо пас, или, еще лучше, как амфибии, которые долгие часы могут находиться в воде и на суше, одинаково хорошо себя чувствуя в обеих стихиях — воздушной и водной?
Между тем капитан Немо остановился. Мои товарищи и я последовали его примеру.
Я увидел, что матросы «Наутилуса» выстроились полукругом за своим начальником.
Присмотревшись, я заметил, что четверо из них несли на плечах какой-то продолговатый предмет.
Мы находились в центре просторной лужайки, обрамленной со всех сторон высоким коралловым лесом. Наши фонари бросали на дно неверный, блеклый полусвет, от которого гигантски вырастали тени.
По краям лужайки царил густой мрак, и только кое-где вспыхивали и тотчас же угасали кровавые огоньки — это луч фонаря отражался на мгновение в кораллах.
Нед Ленд и Консель стояли рядом со мной. Всем нам только теперь пришла в голову мысль, что наша подводная прогулка совершалась с какой-то целью.
Осмотрев дно, я заметил, что оно во многих местах горбилось холмиками, расположенными рядами; правильность расположения этих рядов говорила о том, что они созданы руками человека.
По знаку капитана Немо один из матросов вышел вперед, отвязал кирку от пояса и стал вырубать яму в дне.
Тут я все понял.
Эта лужайка была кладбищем, яма, которую рыл матрос, — могилой; продолговатый предмет на плечах у матросов — телом умершего ночью человека.
Капитан Немо и его матросы пришли сюда, чтобы предать тело своего товарища погребению на этом братском кладбище в глубине океана».
Произведения Жюля Верна по праву сравнивают с гениальными изобретениями Леонардо да Винчи, ведь большинство из них опередили своё время. Особенно ярко это проявляется в романе «Двадцать тысяч лье под водой».
В эпоху Верна подводный мир оставался загадкой, местом, где можно было укрыться от всего мира. Именно таким путём пошёл капитан Немо, чьё имя с латыни переводится как «Никто». Писатель выбрал этот псевдоним не случайно: образ героя был вдохновлён одним из известных революционеров того времени, и любая связь с прототипом могла поставить под угрозу самого Верна.
Сегодня сюжет книги уже не кажется столь новаторским. Мировой океан исследован гораздо глубже, а обилие документальных фильмов о морской жизни едва ли оставит юных читателей в восторге от этого романа.
Тем не менее, постоянное появление новых изданий «Двадцати тысяч лье под водой» на книжных полках свидетельствует о непреходящей гениальности произведения и его автора. Книгу продолжают читать, и, хотя это фантастика, некоторые её элементы уже стали реальностью. Особый интерес вызывают описания подводных обитателей и пейзажей. Поразительно, что, имея скудные сведения о глубоководной жизни, Верн смог с удивительной точностью представить её, лишь предполагая, какой она может быть под непроглядной толщей воды. В этом и заключается гений Жюля Верна.
«В течение дня я несколько раз выходил на лед и усердно работал киркой. Эта работа бодрила меня. Кроме того, работать — значило иметь возможность покинуть «Наутилус» и дышать чистым воздухом резервуаров, вместо бедной кислородом удушливой атмосферы корабля.
К вечеру яма стала глубже еще на один метр. Когда я вернулся на борт, я чуть не задохнулся, втянув в легкие перенасыщенный углекислотой воздух. Ах, как жалко было, что у нас не было химических средств поглощения этого вредного для дыхания газа! В кислороде мы не испытывали бы недостатка. Он содержался в огромных количествах в окружающей нас воде, и нам легко было добыть его, разложив воду электрическим током наших батарей. Я подумал об этом, но потом отказался от этой мысли, так как она не разрешала проблемы удаления из атмосферы углекислоты, выделяемой нами при выдыхании и заполнившей все судно. Чтобы поглотить ее, нужно было бы наполнить большие сосуды едким натром и беспрерывно размешивать его. Но едкого натра на «Наутилусе» не было, и заменить его мы ничем не могли!..
Вечером капитану Немо пришлось открыть краны своих резервуаров и выпустить несколько кубических метров воздуха в атмосферу судна. Если бы он не сделал этого, мы бы не проснулись наутро.
На следующий день, 26 марта, я снова принялся за работу забойщика, вырубая пятый метр ямы. Боковые стены и потолок туннеля заметно уплотнились. Ясно было, что при таком темпе работ они сомкнутся раньше, чем «Наутилус» успеет высвободиться.
На секунду мною овладело отчаяние. Я едва не выпустил кирку из рук. К чему было рубить лед, если все равно нам предстояло неминуемо погибнуть от удушья или быть раздавленными водой, превратившейся в камень.
Мне чудилось, что я схвачен челюстями какого-то страшного животного, и они неотвратимо сжимаются.
В эту минуту руководивший нашей группой и сам энергично орудовавший киркой капитан Немо прошел мимо меня. Я задержал его и указал рукой на стену нашей тюрьмы. За ночь она приблизилась к кораблю не меньше чем на четыре метра.
Капитан Немо понял меня и сделал мне знак следовать за собой.
Мы вернулись на борт.
Сняв скафандр, я прошел за ним в салон.
— Господин Аронакс, — сказал он, — нам надо будет предпринять какие-то героические меры, либо мы окажемся замурованными во льду прочнее чем в цементе.
— Да, — ответил я, — но что мы можем сделать?
— О, — воскликнул он, — если бы только мой «Наутилус» был настолько прочным, чтобы выдержать это давление и не расплющиться!
— Тогда что было бы? — спросил я, не понимая мысли капитана.
— Неужели вам не ясно, что замерзание воды пришло бы к нам на помощь? Ведь, превратившись в лед, она должна занять больший объем и неминуемо расколет держащее нас в плену ледяное поле, как раскалывает она, замерзая, самые крепкие камни! Неужели вы не понимаете, что это было бы нашим! спасением, а не гибелью!
— Да, капитан, возможно. Но каким бы запасом прочности не обладал «Наутилус», он не сможет выдержать такого страшного давления, и стены льда сплющат его в тоненький листочек.
— Я это знаю, профессор. Поэтому-то я и не надеюсь больше на помощь природы, а рассчитываю только на самого себя. Надо во что бы то ни стало воспрепятствовать дальнейшему замерзанию воды! Надо его приостановить! Теперь уже сближаются не только боковые стенки: перед носом и за кормой «Гаутилуса» осталось не больше как по десять футов свободной воды… Наша ледяная клетка сужается со всех сторон!
— На сколько времени, — спросил я, — хватит запаса воздуха в резервуарах?
Капитан посмотрел мне прямо в глаза.
— Послезавтра, — сказал он после недолгого молчания, — резервуары опустеют!
Холодный пот выступил у меня на лбу. Между тем этот ответ не должен был удивить меня: 22 марта «Наутилус» погрузился в воды открытого моря у полюса, сегодня было 26 марта, следовательно, мы уже пять дней существовали за счет запасов воздуха на борту «Наутилуса». Кроме того, много воздуха уходило на подводные работы по рубке льда.
Сейчас, когда я пишу эти строки, воспоминания о пережитом ужасе так свежи в моей памяти, что судорога страха сводит мои конечности, и я жадно хватаю воздух, как будто его недостает моим легким…
Между тем капитан Немо, сосредоточенный и молчаливый, погрузился в раздумье.
Вдруг я увидел, что его осенила какая-то мысль. Сначала он как будто оттолкнул ее, видимо неудовлетворенный. Но потом с его уст сорвались слова:
— Кипяток! Кипяток!
— Кипяток? — вскричал я,
— Да, профессор. Мы заключены в очень узком пространстве. Струя кипятка, беспрерывно извергаемая насосами «Наутилуса», поднимет температуру окружающей нас воды и остановит процесс ее обледенения!
— Надо испытать это средство! — сказал я.
— Попробуем, господин профессор.
Термометр выведенный за борт, показывал температуру в семь градусов ниже нуля.
Я прошел вслед за капитаном Немо в камбуз. Там стоял большой кипятильник — опреснитель морской воды.
В кипятильник доверху налили воду, и вся мощь электрических батарей «Наутилуса» была переключена на нагревание змеевиков, сквозь которые проходила вода. В несколько минут вода дошла до точки кипения. Насосы стали выталкивать ее наружу, а на место извергнутой тотчас же приливала новая холодная вода. Теплота, развивавшаяся электрическими батареями, была настолько велика, что поступавшая в змеевик холодная морская вода выходила из него уже нагретой до ста градусов.
После трехчасового беспрерывного накачивания кипятка столбик ртути поднялся на один градус и показывал теперь минус шесть градусов. Еще через два часа он поднялся до четырех градусов.
— Подействовало! — сказал я капитану, проконтролировав показания термометра. — Теперь успех обеспечен!».
...
Жюль Верн предвосхитил не только своих коллег-писателей, но и инженеров, описывая в своих трудах технические достижения недалёкого будущего. В «Двадцати тысячах лье под водой» французский писатель, опираясь на существующие прототипы, представил своё, более совершенное видение подводной лодки — аппарата, который долгое время оставался вне поля зрения или был лишь плодом фантазии других авторов.