_________________________________________________________________________________________
ВСЕ ЧАСТИ:
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
ЧАСТЬ ДЕСЯТАЯ. ПУСТОТА
__________________________________________________________________________________________
После той ночи в лесу Мора Ан изменилась.
Она стала тише. Не ласковее — тише. Меньше говорила, больше смотрела. Смотрела на Чанну. Смотрела на Ханну. На Хадзу. Стала задумчивей и будто бы незаметней для окружающих. Она словно затаилась.
Изменилась не только она. Сельчане после своего бесславного визита стали держаться подальше от её дома, так они теперь называли дом Хадзу — «её дом». Да и языки свои старались держать за зубами, все помнили, что сталось с Гастоком после того, как он неосторожно обозвал её поганым отродьем на людях.
В селении установился странный, непонятный для многих, но стабильный нейтралитет. Никто не выражал явно или косвенно своего отношения к Море Ан... и количество необъяснимых случаев, связанных с ущербом для людей, животных или имущества, внезапно сократилось.
Дни проходили как обычно, а по ночам, когда дом затихал, она выходила во двор. Стояла под голыми ветвями старого ореха, глядя на Барьерные Горы. Потом возвращалась и смотрела на сыновей, которым исполнилось два года, но выглядели они на двенадцать. Мора Ан знала: они чувствуют её беспокойство. Таркас ворочался, Хуг скрипел зубами во сне, а Кару… Кару спал с открытыми глазами. Зелёными. Светящимися в темноте.
Она думала о словах Валаша. Перебирала их, как бусины на ожерелье, по одному, по слогам, по смыслу.
«Ты — их испытание. Они — твоё. Если выживут — ты исчезнешь. Если умрут — ты останешься. Но останешься ли ты собой — другой вопрос».
Сначала она хотела убить обеих просто назло. Валашу. Себе. Миру...
Огонь, яд, дикий зверь — всё годилось, да и обставить можно было так, что никто не смог связать произошедшее с ней. Умрут обе, останется она. Но останется ли она собой? Валаш не сказал точно, что с ней станет. Может быть, пустая оболочка. Может быть, тварь без памяти, чувств, эмоций. Может быть, никто.
Она боялась.
Она не понимала замысла Валаша, и это непонимание, страх за себя, неопределённость грызли её изнутри, как лесная кошка.
Она не хотела становиться никем, даже несмотря на то, что она и сама точно не знала, кто она. Она не хотела исчезать. Она слишком долго жила, чтобы всё закончилось вот так. И, конечно же, умирать в её планы тоже не входило.
Ей нужен был третий путь.
Она нашла его на исходе декады после разговора с Валашем. Лежала без сна, смотрела в потолок, а в голове сами собой складывались слова, будто кто-то другой писал их там, на внутренней стороне черепа:
«Если умрёт одна — вторая не выдержит. Уйдёт. Или сломается. А Хадзу останется. С сыновьями. Со мной. И это не будет ни победой, ни поражением — это будет... ничьей».
Она улыбнулась в темноте.
Ничья — это не исчезновение. Ничья — это продолжение.
Вопрос: кто из двоих?
Чанна — огонь. Злость. Жизнь, которая не хочет умирать. Если убить её — Ханна, лёд, мудрость, смерть, которая не хочет убивать, — останется одна. Сойдёт с ума от горя. Или повесится. Или уйдёт в горы... Или даже уедет в город, навсегда. Но мстить не станет — не её природа.
Ханна — опаснее. Тихая. Знающая. Если убить Ханну — Чанна взбесится. Придёт с ножом, даже без доказательств. И тогда придётся убивать и её — и это будет совсем плохо для неё, Моры Ан. Или Чанна убьёт саму Мору Ан — а это будет ещё хуже. Для неё. Моры Ан. А Валаш пусть катится в Великую Пустоту со своими играми.
Она закрыла глаза. Решено. Чанна умрёт.
________________________________________________________________________________________________
ЧАСТЬ ОДИННАДЦАТАЯ. ПЕРЕМЕНЫ ХАДЗУ
________________________________________________________________________________________________
Но не только сёстры волновали её.
Хадзу тоже менялся. Медленно, незаметно для него самого — но Мора Ан видела. Она всегда видела.
Он стал чаще задерживать взгляд на дочерях. Не так, как раньше — мельком, мутно, расфокусированно, а с чем-то, что она принимала сначала за усталость, когда человек смотрит куда-то сквозь предметы или людей. А потом поняла, что это беспокойство, которое сменилось грустью. Он смотрел на Чанну — и в его глазах мелькало что-то, чего не должно было быть. Живое. Настоящее.
Как-то вечером он подошёл к Ханне, которая читала у очага. Погладил её по чёрным, смоляным волосам. Поправил белую прядку, которая падала на глаза. Ханна подняла голову. Не сказала ничего. Не спросила. Хадзу улыбнулся ей почти так, как улыбался раньше.
Когда Фрейна была жива.
Морок слабел. Мора Ан знала это. Она ещё какое-то время списывала странное поведение Хадзу на усталость, на возраст, на вино. Но чем дальше, тем очевиднее становилось: он вспоминал. Не события, их он помнил, — эмоции, то, что она забрала у него, заглушила, спрятала так далеко, как смогла, оставив только те, что были направлены в её сторону. Но теперь всё шло не так. Он смотрел на сыновей — и отводил взгляд. Не с ненавистью, нет, — с пустотой. И всё чаще смотрел на дочерей. С теплом. Слабым, тлеющим в глубине, но набирающим силу.
Нужно было спешить.
Сыновья тоже чувствовали. Кару спросил однажды:
— Почему он не смотрит на нас? Мы ему не нравимся?
Мора Ан тогда не ответила. Только прижала сына к себе и застыла, глядя в одну точку на стене. А ночью, когда все уснули, вышла в поле и простояла до рассвета, вглядываясь в чернеющий лес, где когда-то говорила с Валашем.
«Он уходит от меня», — думала она. «Он всё вспомнит. И тогда... тогда он возненавидит меня. Возненавидит сыновей. Прогонит. Или убьёт».
Хадзу не был сильным. Не был воином. Но если память вернётся — если он вспомнит свою любовь к Фрейне, клятву, шкатулку, туман, — он поймёт, что она сделала с ним, и тогда, в ярости отчаяния, в гневе, он может совершить непоправимое. Она не могла позволить, чтобы Хадзу вспомнил. Она понимала, видела, что сёстры так влияют на него. И это окончательно укрепило её в своём решении. Горе и желание привели его к ней в первый раз, потеря дочери вернёт теперь. А если уж станет хуже... то сгинут все, словно и не было. То-то будет Валашу «неожиданный финал».
_______________________________________________________________________________________________
ЧАСТЬ ДВЕНАДЦАТАЯ. МАТЬ И СЫНОВЬЯ
_______________________________________________________________________________________________
Они росли слишком быстро для обычных детей, но слишком медленно для неё. Два года. Всего два года — а они уже выглядели на двенадцать-тринадцать. Рослые, жилистые, с длинными руками и цепкими пальцами. В селе к этому уже привыкли — мало ли чудес бывает на свете. Но Мора Ан знала: это не чудо. Это порода.
Им было скучно.
Она запретила им «развлекаться» после того, как толпа приходила к воротам. Она поняла: открытый страх порождает сопротивление. Если селяне перестанут бояться достаточно, чтобы молчать, и начнут бояться достаточно, чтобы действовать, — дом сожгут. Вместе с ней. Вместе с сыновьями.
— Мы больше никому не вредим, — сказала она им тогда. — Ни людям. Ни скотине. Никому.
— Почему? — спросил Таркас, сжимая кулаки. — Мы хорошо умеем.
— Потому что я так сказала.
Хуг скривился, но промолчал. Кару не сказал ничего — только смотрел на мать своими зелёными глазами, и в этом взгляде было что-то, от чего у Моры Ан по спине пробежал холодок.
Она знала: они не понимают. Не могут понять. Она родила их не для того, чтобы они сидели взаперти и занимались обычными детскими делами. Они — оружие. Острое, опасное, требующее выхода. И если не давать им выхода, они обратятся против неё. Или против друг друга.
Поэтому, когда она позвала их в то утро, когда Хадзу и сестёр не было дома — ушли на ярмарку, — они пришли сразу. Чувствовали, что это неспроста.
— Мать, — сказал Таркас, встав в дверях. — Ты звала.
— Звала, — ответила Мора Ан. Сидела у очага, смотрела на огонь. — Сядьте.
Они сели на лавку — сложили руки на коленях, смотрели на неё. Таркас исподлобья, хмуро. Хуг с безразличием. Кару с любопытством.
— Вы — мои. Моя кровь. Моя плоть. Моё продолжение. Валаш дал мне вас, потому что я служила ему. Но теперь... теперь я служу себе. И вы будете служить мне.
— Мы слушаем, — сказал Хуг. Его голос был тихим, но от этого пугающим.
— Очень скоро я попрошу одного из вас сделать кое-что. И отказа я не потерплю. От этого зависит, будет ли всё, как сейчас. И будем ли мы. Или я! Понимаете?
Они кивнули — нехотя, словно вынужденно. Мора Ан сощурилась, пристально посмотрела на них. На каждого по отдельности.
— Что происходит? — спросила она угрожающим тоном, за которым пыталась скрыть беспокойство. Неужели вообще всё сыплется из рук?
— Скучно, — сказал Хуг, и в голосе его зазвучала тоска — не детская, тоска зверя в клетке по охоте. — Мы уже много декад никого не трогали. Ни скотину. Ни людей. Никого. Ничего даже. Таркас хочет сломать кому-нибудь руку. Я хочу продырявить кому-нибудь шкуру.
— А ты, Кару? — спросила Мора Ан, глядя на младшего.
Кару пожал плечами.
— Мне всё равно. Я хочу, чтобы ты улыбалась.
Мора Ан посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевела глаза на остальных.
— Слушайте меня, и слушайте внимательно! — сказала она. — Вы должны сейчас сидеть смирно. Сейчас. Это не навсегда, но именно сейчас должно быть так, как я сказала. Всё, что вы делали, в памяти людей должно покрыться дымкой. Пройдёт декада, две... может, три, и тогда для нас всё изменится... Тогда вам больше не будет скучно. Думайте об этом... Думайте об этом как о награде за своё терпение...
Они молчали.
— А теперь ступайте, — сказала она. — Хадзу скоро вернётся.
Они молча ушли. Мора Ан чувствовала их недовольство, но обещание награды должно было сдержать их нетерпение до поры.
Мора Ан села за стол, задумалась.
Она сидела за столом, смотрела на тлеющий очаг. Она провела пальцем по столешнице — провела и убрала руку. На дереве остался след. Тонкий, бледный, почти незаметный. Такой же, как та грань, по которой она ходила каждый день. Она прикрыла глаза, думая о способности, которая очень скоро ей понадобится.
Делать людей ускользающими. От взгляда. Слуха. Чувств и ощущений. Явных и тех, что возникают, когда человек затылком чувствует, что на него кто-то смотрит... и оборачивается.
«Ускользающий» проходит мимо, и никто не поднимает головы. Не потому, что его не видят — потому, что на него не обращают внимания. Он — не событие. Не угроза. Не деталь. Он — фон. Шум ветра. Скрип половицы. Тень облака, пробежавшая по траве.
Она сделала таким Хуга, и он явился тому бестолковому мальчишке, что любил бросать камни в окна. Напугал его.
Она сделала таким Таркаса, и он насыпал зелья в корм скоту Гастока.
Она сделалась такой сама и добавила слабящего в только что привезённую бочку с элем. Кантина пустовала почти декаду. Это она, впрочем, считала даже делом хорошим и полезным.
И вот теперь пришло время воспользоваться этой способностью снова. И не для хорошего дела.
Но, возможно, для полезного.
________________________________________________________________________________________________
________________________________________________________________________________________________
Солнце скрылось за леса опустилась мгла
Спит земля и небеса выпиты до дна
Стынет кровь чернеет дол тянет стужей из-за рек
Кто на трон из льда взошел закрывая людям век?
Это поступь зимней тьмы это шепот из-под пней
Властелин глухой зимы князь непрожитых теней
________________________________________________________________________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
________________________________________________________________________________________________