Питерские парки прекрасны, но у каждого свой характер. Летний сад чопорно открывает ворота к десяти, ЦПКиО шумит до позднего вечера, Павловский встречает гостей ближе к полудню. А Гатчина — другое дело. Здесь парк распахивает калитки уже в шесть утра.
Я поднялся затемно, пока город ещё спал тяжелым воскресным сном. Кофе наскоро, фотоаппарат на плечо — и на электричку. Сонный вагон качал меня полчаса, а на перроне уже чувствовалось приближение рассвета.
Вхожу в парк — и время будто замедляется. Шесть утра. Ни души. Только я и старые деревья, которые помнят ещё императоров. Тишина здесь особенная, густая, как тот утренний туман над Серебряным озером. Он стелется по воде, касается камней, обнимает стволы вековых дубов.
Солнце только-только показалось из-за крон. Свет — божественный для фотографа. Золотой, косой, мягкий. Он ложится на фасад Большого Гатчинского дворца, и тот становится не серо-меловым, а тёплым, почти живым. Никогда не видел его таким на обычных дневных снимках.
Я иду по аллее к Павильону Венеры. На мосту останавливаюсь — подо мной отражается небо, деревья, и ни одного человека в кадре. Только утки на воде чертят правильные круги. Щелчок. Ещё один.
Акустика здесь удивительная. Слышно, как капля упала с ветки. Как где-то далеко, за Чесменским обелиском, прокричала ворона. И ни единого детского крика, ни звука самоката, ни голоса из динамика. В шесть утра парк принадлежит только тебе.
К семи начинают подтягиваться первые бегуны. Я сворачиваю к Карпину пруду — там туман ещё держится. Делаю последние кадры, пока солнечный диск не поднялся выше и не превратил золото в обычный дневной свет.
Выхожу из парка почти счастливый. На карте памяти — полсотни снимков, на каждом из которых Гатчина такая, какой её видят только самые терпеливые. Или самые безумные, кто смог подняться в шесть утра ради света и тишины.
Но ради такого света — точно стоило.