Серия «Загадки Голосова оврага». Рассказ второй.
Ира вжалась в кусты на краю оврага и не дышала. Топот прошёл совсем близко, поверху, и стал удаляться. Гортанные, быстрые голоса тоже отошли. Она просидела так с четверть часа, пока не затекли ноги, потом осторожно поднялась по склону и посмотрела поверх кромки.
Поле над оврагом было занято войском.
Сначала Ира не могла охватить взглядом всё разом. Лошади — сотни, может быть, тысячи лошадей, стреноженные, на привязи, у дымящих костров. Телеги. Шатры из войлока. Между ними ходили люди в стёганых халатах и меховых шапках, с саблями на боку. От реки тянуло гарью. А на севере, там, где должна была стоять Москва, висела не туча — бурая стена дыма во всё небо, и в ней что-то слабо мерцало красным.
Эту картину Ира знала. Не видела — знала, по летописям и гравюрам, по десяткам прочитанных страниц. И теперь, глядя на дым над Москвой и на конницу под белой церковью Вознесения, она поняла, в какой год попала. Так Москва горела только однажды: в мае 1571 года, когда крымский хан Девлет-Гирей сжёг город дотла. Тогда уцелел один Кремль.
Значит, дым на севере — это вчерашний день. Двадцать четвёртое мая. А войско под Коломенским — это ханская ставка. Хан отвёл орду сюда и отсюда, с высокого берега, смотрел, как горит столица.
Уйти Ира не успела.
Внизу, у воды, её заметили. Конный в малиновом халате привстал в стременах и крикнул, указывая плетью на её яркую куртку. Ира бросилась бежать вдоль оврага, поскользнулась на мокрой траве, и этого хватило. Двое пеших догнали её, заломили руки и поволокли наверх — не грубо, по-деловому, как волокут найденную вещь.
Её бросили к подножию склона, где под охраной сидели и лежали люди. Их было много, несколько сотен. Связанные по рукам верёвками, в разорванной одежде, чёрные от копоти. Полон. Ира уже знала это слово из учебников, а теперь сидела внутри него.
— Откуда ж ты такая, — сказала рядом женщина.
Немолодая, в обгоревшем платке, лицо в саже, но глаза спокойные, будто всё страшное с ней уже случилось. Она разглядывала Ирину куртку, джинсы, кроссовки — спокойно, без испуга, словно прикидывала, из какой та земли.
— Из Москвы, — сказала Ира первое, что пришло.
— Нет больше Москвы, — ответила женщина просто. — Вчера сгорела. Вся, за три часа. Один Кремль стоит, и тот пустой. Царь-то ещё загодя ушёл, сказывают, в Ростов подался. А мы вот остались.
Она говорила ровно, без слёз, и от этой ровности было хуже, чем от крика.
— Завтра погонят, — продолжала женщина. — В степь, в Крым. Хан добычу взял, полон взял, чего ему теперь стоять. Утром по Рязанской дороге и поведут. Молодых берут, кто дойдёт. Ты молодая. Дойдёшь.
Ира молчала. Всё, что говорила женщина, она знала и так — даты, цифры, направление отхода. Только раньше это были строчки. А теперь рядом сидел человек, которого завтра погонят пешком за тысячу вёрст, и Ира знала про этого человека то, чего он сам не знал.
Она знала, что будет дальше. Что хан, упоённый победой, на следующий год соберёт войско вдвое больше и снова пойдёт на Москву. И что в конце июля 1572 года, у деревни Молоди между Серпуховом и Подольском, его встретит небольшая рать князя Воротынского, запрётся в гуляй-городе и за несколько дней перемелет всю эту конницу почти без остатка. Что после Молодей большие набеги прекратятся лет на двадцать. Что эти всадники у костров — уже мертвецы, просто ещё об этом не знают.
Сказать это было некому и незачем.
Стемнело. Костры на поле слились в дрожащую цепь огней. Полон затих. Где-то ржали кони, перекликалась стража. Ира сидела, обхватив колени, и смотрела в сторону оврага, на дно которого уже не падал свет костров.
И там, на дне, в темноте, начал собираться туман.
Он был тот же — слабо зеленоватый, плотный, ползущий вверх против ручья. Ира узнала его сразу и подалась вперёд. В овраге что-то двигалось.
Из тумана, шагом, поднимались всадники. Десяток, не больше. Кони шли тяжело, понурив головы. Люди сидели в сёдлах криво, будто очень устали или были ранены. Они выехали на свет крайних костров и остановились.
Лагерь увидел их не сразу. А когда увидел, началось то, чего Ира не ожидала.
Свои не приняли своих.
Воины у костров вскакивали, пятились, хватались за оружие. Кто-то закричал. Несколько человек, наоборот, замерли и стали делать руками знаки — быстрые, отгоняющие, какие делают против нечистого. Всадники из тумана что-то говорили — хрипло, требовательно, показывая на лагерь, на дым, на реку. Но их не слушали. Их боялись.
— Чего это они, — прошептала Ира.
Женщина в платке смотрела туда же, и впервые за весь вечер на её лице был не покой, а оторопь.
— Эти не отсюда, — сказала она тихо. — Гляди, кони худые, сбруя старая, выцвела вся. И сами… Они кричат, что хан мёртв, что войско побито у реки, что всё уже было. А оно ещё не было. Их же свои не узнают. Не из нашего времени люди.
Ира смотрела на всадников и понимала больше, чем хотела.
Туман привёл сюда не только её. Он вообще забирал кого попало — и пьяных коломенских мужиков, и этих вот, в стёганых халатах. И он не переносил людей как лифт, из одного дня в другой промежуток времени. Он путал их, перемешивал, выбрасывал не туда. Эти десятеро вышли из боя, которого здесь, в мае 1571-го, ещё не случилось, — а может, и не из этого боя вовсе. Они кричали правду, которую их же товарищи примут только через год, под Молодями. И за эту правду их сейчас держали за нечисть.
Кто-то в лагере выпустил стрелу. Потом ещё. Всадники развернули коней и стали отходить обратно, к оврагу, в туман — туда, откуда вышли. Лагерь поднимался на ноги, метался, звенел железом. Стража у полона тоже сорвалась с места и побежала к оврагу, на крик.
Ира поняла, что другого раза не будет.
Она встала. Верёвок на ней не было — её бросили к связанным, но связать не успели. Женщина в платке поймала её взгляд и едва заметно качнула головой в сторону оврага: иди.
— А ты? — выдохнула Ира.
— Мне туда нельзя, — сказала женщина. — Мне завтра в Крым. А ты — другого роду. Иди, пока туман не осел.
Ира пошла. Сначала медленно, вдоль кустов, потом, когда поняла, что в темноте и суматохе на неё никто не смотрит, — бегом, вниз по склону, к воде. Туман уже поднялся ей навстречу, зелёный, холодный, без запаха. Где-то сзади кричали и стреляли. Впереди, в редеющей мгле, проступал чёрный силуэт — не белая церковь Вознесения, а другой храм, ниже и наряднее, с тесно поставленными главами.
Ира шагнула в туман и пошла на этот силуэт.