Он был строителем флота, победителем шведов, «прорубщиком» окна в Европу. Но была у Петра Алексеевича и другая страсть — тихая, домашняя, от которой у его подданных волосы вставали дыбом больше, чем от шведских пушек. Эта страсть называлась «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор». И длилась она тридцать лет.
За эти тридцать лет российские вельможи напивались до смерти, женились на вдовах по принуждению, плавали в чанах с вином и целовали голых «игумений» в «лоно подпупное». А сам царь стоял рядом, смотрел, записывал в книжечку — и усмехался.
Это не выдумка врагов. Это документы. Это письма. Это воспоминания очевидцев. И сегодня мы откроем эту страницу русской истории, которую до сих пор стыдливо обходят в учебниках.
Немецкая слобода — кузница разврата
Москва, конец XVII века. Юный Пётр — высокий, длиннорукий, бешеный — сбегает из Кремля, где пахнет ладаном и заговорами, в Немецкую слободу. Там живут иноземцы — лютеране, католики, «еретики», как называли их в народе. Но для Петра эти «еретики» — первые учителя.
Они пьют не вполголоса, опасаясь доноса, а открыто, с музыкой и женщинами. Они не крестятся перед каждой рюмкой. Они смеются над тем, над чем в русских домах только плачут. И Пётр впитывает эту культуру как губка.
Вернувшись из первого заграничного путешествия, он уже не может смотреть на старомосковские порядки. Ему тесно. Ему душно. Ему хочется — шума. И он его устраивает.
Так рождается «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор».
Сначала это просто попойки ближайших друзей. Потом — система. Потом — государственный институт, который просуществует тридцать лет и переживёт самого царя.
«Будет вам папа!»
Главная идея собора — пародия на церковь. На церковь католическую поначалу. Потом — и на православную тоже. Почему? Историки спорят до сих пор.
Одни говорят: Пётр ненавидел патриаршество и хотел его уничтожить. Другие: он просто развлекался, как умел. Третьи: это была тщательно продуманная кампания по дискредитации духовной власти. Но факт остаётся фактом: у собора был глава. И назывался он «князь-папа» (или «всешутейший князь-папа и патриарх»).
Первым «князем-папой» стал Никита Моисеевич Зотов — бывший учитель Петра, человек, которого царь, казалось бы, должен был уважать. Но уважение Петра имело странные формы. Зотов получил титул, дворец, двенадцать слуг-заик и жалование в две тысячи рублей. А его «скипетр» и «держава» были сделаны из жести. Вместо панагии на шее висела фляга с водкой. А на митре красовался Бахус — с эрегированным членом.
Рядом с «князем-папой» были «кардиналы» — двенадцать человек с самыми непечатными прозвищами, какие только можно придумать. Сам Пётр носил скромный чин «протодиакона».
Вопрос новичку был не «Веруешь ли?», а «Пьёшь ли?». Если ответ был утвердительным — добро пожаловать в братство. Если отрицательным — лучше было не рисковать.
«Карнавал ужаса»
Обряды Всешутейшего собора — это отдельная песня. Песня, которую не споют в церковном хоре.
Вот только некоторые из них:
«Освящение» Лефортова дворца в честь Бахуса. 21 января 1699 года. Компания во главе с «князем-папой» входит в дом друга Петра. Вместо святой воды — водка и вино в чанах. Вместо креста — две скрещённые курительные трубки. Вместо ладана — табак, которым окуривают каждую комнату. Затем — попойка.
«Покаянная процессия» на первой неделе Великого поста. Когда православные готовятся к строжайшему воздержанию, «соборяне» выезжают на улицы в вывороченных полушубках. Их транспорт — не кареты, а сани, запряжённые свиньями, козлами и медведями. Финальная точка — не храм, а кабак.
Шествие на осляти в Вербное воскресенье. Пародия на библейский вход Господень в Иерусалим. «Князя-папу» усаживают на верблюда (иногда — на бочку, которую тащат четыре быка) и везут на набережную, где «фряжские погреба» с вином ждут своих гостей.
«Славление» на Святки. До двухсот человек на восьмидесяти санях разъезжают по Москве, заезжают в дома знати и требуют угощения. Отказать нельзя — отказывают только самоубийцы. Получив дары, соборяне остаются в доме и продолжают пир. Иногда пир заканчивался избиением хозяев.
«Как выбирали папу»
Самый подробный репортаж с этого безумия оставил голштинский камер-юнкер Фридрих-Вильгельм Берхгольц. И его записи — это документальная проза, от которой стыдно становится на расстоянии трёхсот лет.
28 декабря 1717 года. Умер Никита Зотов. Нужно выбирать нового «князя-папу». Участники собираются в доме покойного. Идут «праздничным ходом» в соседний каменный дом, неся изображение Бахуса и ковши с вином. Расходятся по комнатам. В каждой — фляги с алкоголем, закуски, мягкие ложа.
«Князь-кесарь» Ромодановский запирает двери до утра. К утру перепившаяся компания выдвигает кандидатов. Тех, кто ещё способен стоять на ногах.
На следующий день — главное действо. «Князь-кесарь» восседает на троне. Напротив — полуголая «княжна-игуменья» Дарья Ржевская. Рядом — её «монахини» в таком же виде. В руках у женщин — сундук с «мудьями для выбирания» — мешочками, набитыми песком и сделанными из мошонок крупных животных. Белые — «за», чёрные — «против».
Мужчин заставляют снять штаны. Игуменья лично проверяет их принадлежность к мужскому полу — наощупь. Потом начинается голосование. Каждый, получая «мудья», должен поцеловать Ржевскую в обнажённую грудь.
Победитель — Пётр Иванович Бутурлин — набирает больше белых шаров. Его облачают в мантию и шапку. Он даёт клятву верности богу Бахусу. Все подходят к нему и «причащаются» — пьют водку из огромного ковша с изображением орла, а затем целуют Ржевскую и Голицыну «в лоно подпупное».
Потом Бутурлина раздевают догола и опускают в чан с вином. Плавать. Гости черпают вино из этого же чана ковшами, пьют, поют непристойные песни, совокупляются прямо там же.
И это — ещё не самое страшное.
«Свадьба по принуждению»
После смерти Зотова осталась его вдова — Анна Еремеевна, урождённая Пашкова. Женщина шестидесяти лет. Вдоветь она, видимо, собиралась по-христиански: тихо, молитвенно, в чёрном платье.
Пётр решил иначе.
Он приказал новому «князю-папе» Бутурлину жениться на вдове предыдущего. Отказаться было нельзя. И старую женщину, не спрашивая её согласия, выдали замуж за пьяницу, который только что плавал в чане.
Свадьбу отпраздновали с размахом, достойным «всепьянейшего собора». Над головой новобрачных повесили серебряного Бахуса, сидящего на бочке. Молодым подали водку в сосудах, имевших форму половых органов — «и притом довольно больших», как уточняет Берхгольц.
Брачную ночь новобрачные провели в деревянной пирамиде, построенной перед зданием Сената. В пирамиде были специальные отверстия, чтобы гости могли подсматривать. Старая женщина, которую насильно выдали замуж, умерла через несколько лет. Но Пётр, кажется, не заметил.
Смерть из-за "веселья"
Кому-то эти забавы казались весёлыми. Кому-то — смертельно опасными. Потому что забавы были обязательными. Отказаться от участия в соборе значило подписать себе приговор. Немилость царя. Побои. Ссылку в Сибирь. А то и казнь.
Князь Борис Иванович Куракин, сподвижник Петра, оставил в записках ледяную фразу: «Для пьянства столь великого, что невозможно описать, и многим случалось от того умирать» .
Умирали от отравления алкоголем. Умирали от драк. Умирали от разрыва сердца — старые бояре, которых заставляли пить наравне с молодыми. Но самое страшное — умирали от унижения. Пожилые вельможи, герои прошлых войн, вынуждены были целовать голую грудь «игуменьи», стоять на коленях перед пьяным «папой» в жестяной митре, изображать из себя шутов на потеху царю.
И всё это — во имя «реформ».
«Зачем всё это было?»
Тридцать лет. Тридцать лет пьяных оргий, богохульства, пародий на церковные таинства. Зачем?
Современники гадали. Историки спорят до сих пор.
Версия первая: борьба с церковью. Пётр не мог просто взять и отменить патриаршество. Ему нужно было морально подготовить общество к мысли, что священнослужители — тоже люди. И ничем не лучше пьяных кардиналов.
Версия вторая: сбор информации. Польский историк Казимир Валишевский писал: «Шутовским кардиналам строго воспрещалось покидать свои ложа до окончания конклава. Прислужникам, приставленным к каждому из них, поручалось их напаивать, побуждать к самым сумасбродным выходкам... Царь присутствовал, прислушиваясь и делая заметки в записной книжке». Пётр не пил. Вернее, пил, но оставался трезвым. И слушал. Запоминал. Записывал. Кто что сказал в пьяном угаре? Кто против него замышляет? Кто слишком громко жалуется? На следующий день — донос.
Версия третья: слом стереотипов. Признать человека человеком, независимо от его происхождения. Заставить князя Ромодановского понять, что он — такой же, как его холопы. И заставить холопов понять, что князь — не Бог.
Версия четвёртая: просто развлечение. Потому что Петру было скучно. Потому что он не мог сидеть на месте. Потому что его гиперактивный ум требовал постоянной встряски. И он тряс.
Скорее всего, работали все четыре механизма одновременно.
«Память и проклятие»
В 1725 году Пётр умер. И «Всешутейший собор» умер вместе с ним. Ни Екатерина I, ни Анна Иоанновна, ни Елизавета Петровна эту забаву не возродили. Слишком много крови она оставила. Слишком много унижений.
Но память осталась.
В народе Петра называли Антихристом. Именно соборы — с их богохульством, сожжением чучел патриарха, с пародиями на литургию — укрепили эту веру. Простой человек не мог понять: как может православный царь так глумиться над тем, что свято? Только если он — не царь вовсе, а подменыш, слуга сатаны.
Историк Василий Ключевский, разбирая архивы собора, был вынужден признать: «Прозвища, которые они носили, никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати» .
Сегодня мы можем прочитать эти прозвища. Но они не печатаются даже в Википедии.
Память о выходках Петра Великого
В конце XVIII века один из последних участников собора, доживавший свой век в забвении и нищете, рассказал внуку о тех временах.
Внук записал:
«Дедушка плакал. Он говорил, что они не могли отказаться. Что царь был как огонь — к нему нельзя было приблизиться, не обжегшись. И что они пили не потому, что хотели. А потому, что боялись. Все боялись. Даже самые смелые».
Это не исторический документ. Это литературная реконструкция. Но она близка к правде. Потому что Всешутейший собор — это не о пьянстве. Это о страхе. О страхе перед человеком, который был выше всех ростом и выше всех властью. И который решил, что имеет право не только на трон, но и на душу каждого своего подданного.
Опричнина Ивана Грозного и Всешутейший собор Петра Великого — две стороны одной монеты. Только Иван убивал тайно, а Пётр — публично, под хохот и звон стаканов.
Монета называлась «русский абсолютизм». И до сих пор она в ходу.
Послесловие. «Мораль, которой нет»
Человек, который прорубил окно в Европу, построил флот, победил шведов и создал империю, был также человеком, который заставлял своих подданных целовать голых женщин и плавать в чанах с вином.
Как это совместить?
Никак.
Великие люди редко бывают удобными. Удобные люди не делают великих дел. Петр был гением. И Петр был чудовищем. В одном флаконе. В одном теле. В одной душе.
Мы можем восхищаться его реформами. Мы можем ужасаться его методам. Мы можем пытаться понять — но вряд ли поймём.
Потому что понять — значит простить.
А прощать ли пьяные оргии, на которых умирали люди?
Прощать ли богохульство, которое до сих пор отзывается в народной памяти?
Прощать ли страх, который он внушал всем, от мала до велика?
Я не знаю.
Знаю только одно: история не знает сослагательного наклонения. И если бы Пётр был другим — не было бы России, которую мы знаем.
Была бы другая.
Может быть, более тихая. Может быть, более счастливая. А может быть, её не было бы вовсе.
Так что не будем судить.
Просто вспомним.
И постараемся не повторять.
Основные источники: Википедия (статья «Всешутейший, всепьянейший и сумасброднейший собор»), портал «Культура.РФ», исторические журналы «Дилетант» и «Life.ru», труды Казимира Валишевского, записки Фридриха-Вильгельма Берхгольца и Бориса Куракина, исследования Александра Панченко и Виктора Живова.