Хансель вернулся на Родину в свою родную альпийскую деревушку. Туда, откуда он был родом, здесь умерли его родители, а родственники наверное уже забыли даже его имя. Он вернулся из русского плена после самой ужасной войны. Вернулся поздней осенью, когда в долине Финшгау уже в тени не таял снег, а воздух стал таким чистым, что каждое движение казалось громче, чем слово.
Его долго считали пропавшим.
Он пришёл пешком, медленно, как человек, который больше не торопится никуда. На нём была старая русская фуфайка — тяжёлая, стёганая, вытертая до мягкости. Он привёз её из плена и так и не снял.
Не потому, что не мог. А потому что она стала частью его самого.
В деревне его снова как в далеком солнечном детстве стали звать Хансель. Почти так же, как раньше. Но внутри он уже был другим.
И почти сразу он увидел её.
Хильдегард.
Молодую тирольку с ясными, серыми глазами, которая за небольшую плату приходила чистить свинарник у соседей и иногда останавливалась, когда видела его сидящим на скамье. Она здоровалась, глядя почти всегда исподлобья, как бы боясь поднять полностью голову. Потом они оба переглядывались и молчали. Она не боялась его тишины.
Прошло почти полгода, когда между ними завязался первый разговор.
— вы и есть тот, кто вернулся из России? — спросила она однажды.
Он кивнул.
— да.
Она посмотрела на его фуфайку.
— она тёплая?
Он слегка улыбнулся.
— очень да. Без неё я бы там не выжил.
С этого началось.
Зимой Хансель начал работать, как здесь называли Кнехтом, - наёмным рабочим поденщикам за ночлег, хлебные котлеты в супе и немного мелких денег на курево. Где дрова нарубит, где снег с крыши почистит, так кому что надо по хозяйству.
Свиней соседи зарезали и у Хильдегард работы совсем не стало, но она продолжала всё равно проходить просто так. Не из любопытства — из чего-то другого, что она сама ещё не могла понять.
Иногда она садилась рядом.
— расскажите, как там было, — просила она тихо.
Он долго молчал, потом начинал.
— там много снега
— и леса, которые не заканчиваются
— и тишина, которая тяжелее ветра
Она слушала внимательно, не перебивая.
— а люди? — спрашивала она.
Он смотрел в сторону.
— разные. но все одинаково уставшие, голодные и бедные как мы с тобой.
Она не отворачивалась от этих слов, медленно вытирая руки о своей засаленный, фартук.
Со временем он начал говорить больше.
Про подмосковный город, где военнопленные строили двухэтажные дома.
Про финнов, которые работали рядом, такие же пленные, как и он. Финны говорили странно, казалось, что кто-то дует в швейцарский рог: «бууупп». «Чудной язык, но не как у руссов».
— мы сначала не понимали друг друга, — говорил он. — потом понимали без слов.
— они подарили вам русскую фуфайку? — спросила Хильдегард однажды.
Он кивнул.
— не подарили… просто сказали: бери, иначе замёрзнешь.
Она молчала.
— и вы носите её до сих пор?
— да.
— почему?
Он посмотрел на неё.
— потому что она помнит больше, чем я хотел бы забыть.
Хильдегард не испугалась этих слов. Наоборот, она стала приходить чаще.
Однажды вечером она осталась дольше обычного. Снег падал медленно, как будто не хотел мешать разговору.
— вы там… в России… думали о доме? — спросила она.
Он долго не отвечал.
— не о доме, о человеке, который здесь ждал
Она опустила глаза.
— она… та женщина?
Он кивнул.
— да.
Тишина между ними не была неловкой. Она была просто настоящей.
— а теперь? — тихо спросила Хильдегард.
Он не сразу понял вопрос.
— теперь вы вернулись.
Он посмотрел на горы.
— я вернулся в место, где уже прошло слишком много времени.
Она чуть ближе придвинулась.
— но вы же всё равно здесь.
Он впервые посмотрел на неё долго.
— да.
И в этой простоте было больше, чем в любых словах о войне.
Зимой он рассказывал ей всё больше.
Про улицу в Подольске.
— Советская, — говорил он. Теперь Руссланд называется Советский Союз.
Про дома, которые они строили.
— мы старались на стройке. Теперь там люди живут, наверное и нас немного вспоминают. Дома ладные получись.
Хильдрегард слушала, и ей казалось, что она видит эти серые улицы, которых никогда не знала.
— вы там были один? — спросила она.
Он покачал головой.
— нет, нас было много. финны тоже. все одинаковые там.
— и вы выжили?
Он посмотрел на свою фуфайку.
— мы держались.
Она протянула руку и слегка коснулась рукава.
— она вас тоже держала?
Он тихо усмехнулся.
— может быть.
Со временем между ними стало больше, чем просто разговоры. Не словами, а тем, что остаётся между ними, паузы, взгляды, молчание, которое уже не требовало объяснений.
Но он всё равно носил фуфайку.
Даже когда другие перестали удивляться.
Однажды Хильдегард сказала:
— вы могли бы её снять.
Он ответил спокойно:
— тогда я сниму часть себя.
Она не спорила.
Поздним вечером, когда снег снова начал падать, он сидел на скамье, а она рядом.
— вы вернулись из России, — сказала она тихо.
— да.
— а я думаю… вы не только вернулись.
Он посмотрел на неё.
— а что ещё?
Она не сразу ответила.
— вы принесли оттуда жизнь, которую никто здесь не знает.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— У них там богатых нет. Почти все бедные, кроме командиров
— Чудно, а свиньи есть?
Она улыбнулась.
— я не видел.
— Летом крапиву ели… вместе с русскими. Они из нее суп варят. И не колется, а если еще, а яйцо куриное в суп кинуть, то вообще, как швейцарский шоколад — вкуснотище.
Хильдегард опустила голову внизу и долго смотрела на землю и на свои сношенные кованные ботинки, за которые она работала все лето.
— Как же они без богатых живут? Кому хозяйства и дома принадлежат? С удивлением и немного прищурившись, спросила крестьянка.
— так и живут. Вместе работают, вместе едят. Как мы. Тем, кто работает на заводе механическом, дают комнаты или даже квартиры бесплатно.
— Бесплатно, возмутилась девушка. — Это как, как у богатых крестьян или графа.
И потом и под юбку лезут, наверное, за комнату-то?
— Дуреха, баб там уважают, любят, ну почти как у нас. Только у нас бабы должны богатых себе искать с землишкой, или со скотиной. А там всем государство владеет, поэтому ищут, кому кто приглянется.
Всех богатых и этих графов царских давно уже рабочие с крестьянами поубивали давно в революцию. Мы фильм про это смотрели на русском. Без перевода всё было ясно.
— странное место, глубоко расширив глаза, выдохнула Хильдегард.
— странное, не странное, а вот германцев то они победили… голодные, больные, слабые, но победили. Как наши здесь фашистов…
— Ой, Хансель, никто никого здесь не побеждал. Наши соседи просто коричневые рубашки сняли, а итальянцы черные. Вон Джюзеппе теперь Йозеф. Был ветеринаром при кавалерийском германском полку, теперь аборты делает в больнице, говорит нашим говором, довольствие имеет как генерал.
Так что все снова на своих местах.
— и я тоже, усмехнулся Хансель. Пойдешь за меня девка замуж? Спросил Хансель.
— пошла бы. А жить где? У тебя не коровы ни лошади. Одна эта русская телогрейка. Дай-ка я ее примерю.
Хансель снял свою пропахшую потом, засаленную фуфайку и передал девушке.
Она укуталась в телогрейку, глаза ее заискрились, и она тихо сказала.
— Теплая какая… — а детей ты любишь, спросила опять исподлобья Хильдегаард.
— Да. Он ответил.
— тогда пойду за тебя. Платье для церкви-подвенечное у меня уже есть.
И в этот момент он понял, что тишина, которая раньше была только холодом, стала такой звонкой, что в голове звенело.