Глава 5. Биржа крови
Всё началось с одного сообщения в телеграм-чате «Москвичи». Аня попала туда случайно — кто-то из пациентов скинул ссылку на обсуждение новых налогов на лекарства. Она зашла, прочитала, задержалась. Люди там были разные — москвичи, питерцы, много приезжих, которые обсуждали всё подряд: от цен на гречку до политики. Аня не писала, просто читала по ночам, когда не могла уснуть. Общалась только с теми, кто бросал жизненные, цепляющие темы и мемы. Это отвлекало.
В феврале 2022 года кто-то из участников предложил: «Пацаны, кто хочет поднять денег на Форексе? У меня управляющий, даёт 5-7% в день». Чат загудел — одни кричали «лохотрон», другие «проверено, платит». Аня промолчала. Но заметила.
Через неделю другой участник, Ренат, написал Жорику в личку. Представился трейдером с пятилетним опытом. Сказал, что ищет серьёзных инвесторов, у него есть надёжный управляющий — бывший банкир, который потерял работу из-за кризиса и теперь торгует валютой на частные деньги. Гарантирует 30% от вклада за месяц. Минимальная сумма — 1000 долларов. Жора рассказал ему про "свою девушку" Аню, дал её контакты.
— Вы врач? — спросил Ренат, изучив её профиль. — У меня мама болеет. Я знаю, как тяжело. Давайте поможем друг другу. Вы мне деньги, я вам прибыль.
Аня не повелась. Слишком пахло разводом. Но зерно упало в почву. Она тогда зарабатывала около 70 тысяч в месяц — аптека плюс массаж плюс консультации. Копила потихоньку. Мечтала о море, о переезде, о своём кабинете. На карте лежало 5000 долларов — всё, что удалось отложить за два года, отказывая себе во всём. Никаких новых сапог, кафе с подругами, такси, только автобусы, трамваи и — временами ходу до дому пешком.
5000 долларов — это полтора года её жизни. 6570 часов бодрствования, потому что спала она по четыре часа. 6570 часов, в течение которых она не купила себе ни одного платья.
Георгий довольно давно уже общался с чатланами. Он был в курсе всего - всё свободное от «Магнита» время там и зависал. Он написал Ане первым — не про деньги, а про новости. Спорил о чём-то, шутил, потом извинился за глупую шутку. Аня ответила — вежливо, но сухо, он не отставал. Спрашивал про здоровье, про работу, про котов. Рассказывал про себя: 39 лет, продавец в «Магните-Экстра», живёт в Азове, на бабкиной даче на окраине, не женат, детей нет, хобби — велик и путешествия.
— Я скучный, — написал он однажды.
— Не жалуюсь, — ответила Аня.
Ей было с ним легко. Не нужно быть идеальной. Не нужно тащить его к достижениям. Можно просто — обмениваться мемами, жаловаться на работу, смеяться над глупостями. Максим никогда не позволял себе жаловаться — он был достигатор, его девиз «не ной, работай». Жора ныл. И это было почему-то уютно.
Через месяц переписки он рассказал про Рената.
— Слушай, Ань, тут один предлагает на Форексе заработать. Что думаешь? Ты же врач, у тебя голова на месте.
— Думаю, что это лохотрон, — отрезала Аня. — 5-7% в день не даёт ни один банк. Это пирамида.
— Так он и не банк. Он трейдер. Говорит, что использует плечо 1:100, агрессивную стратегию. Риск, конечно, но доход высокий.
— Риск — потерять всё, Жора, не связывайся. Ты не тот человек, который может позволить себе потерять даже тысячу долларов.
Георгий обиделся. Сказал, что она его недооценивает, что он взрослый мужчина, сам решит. Пропал на неделю.
Аня не скучала. У неё были пациенты. Панкреатиты, дискинезии, лишний вес, анализы, массаж, коты. Но иногда, когда она ложилась в час ночи и не могла уснуть, она думала о Жоре. Странный он. Нелепый. Забывчивый. Но не злой.
Через неделю он написал: «Я в деле. Ренат меня свёл с управляющим — Алина, девушка, 30 лет, очень грамотная. Я внёс 300 долларов. Показывает 10% в неделю. Работает!»
Аня покачала головой. «Не верю. Но желаю удачи». Она не верила. У неё было медицинское образование — привычка сомневаться, проверять, искать подвох. В схеме Форекса подвох был очевиден: если бы управляющий умел гарантированно зарабатывать 5% в день, он бы через год стал миллиардером, а не искал клиентов в телеграм-чате.
Жора уговаривал. «Ань, ну попробуй хотя бы 200 долларов. Если не понравится, выйдешь. А я выводил уже, работает!»
Она держалась два месяца. Два месяца смотрела, как Жора присылает скриншоты — зелёные свечи, профит 20%, 30%. Два месяца говорила себе: «Это ловушка, не ведись». Но внутри что-то щёлкало.
5000 долларов. Если бы она могла их приумножить — хотя бы в два раза, — она бы открыла свой кабинет. Или съездила на море. Или сделала ремонт в квартире. Или просто перестала бояться, что не сможет прокормить котов, если потеряет работу в аптеке.
Она сдалась в мае. Написала Ренату. Тот перевёл её к Алине — молодой женщине с красивой аватаркой и умными глазами. Алина объясняла стратегию: скальпинг, высокое плечо, строгий стоп-лосс. Убедительно. Профессионально. Ане даже показалось, что Алина разбирается в финансах лучше, чем она в гастроэнтерологии.
— Анна, мы открываем сделку — 0.1 лота, стоп 20 пипсов, тейк 50. Риск 2% от депозита. Всё честно, никакой магии.
— А если цена пойдёт против?
— Мы выйдем по стопу. Потеря 2%. Это норма торговли.
Аня перевела 1000 долларов. Для пробы.
Первая неделя — +15%. Вторая — +22%. Третья — +8%. Алина прислала отчёт, Аня перевела ещё 2000. Через месяц депозит вырос до 3800. Аня поверила.
— Жора, я в деле! — написала она. — Работает!
— Я же говорил! — обрадовался он. — Алина — богиня. Я уже 500 реинвестировал. Растём, Аня, растем!
В июне Аня перевела остатки — ещё 2000 долларов. Депозит стал 5000. Алина пообещала удвоить за два месяца.
Аня стала спать ещё меньше — с часу ночи до четырёх утра, потому что проверяла терминал каждые два часа. Это было глупо — Форекс не спит, а спит она. Но она не могла оторваться. Зелёные цифры гипнотизировали, давали надежду. Выход. Спасение. Море.
В июле Алина прислала сообщение: «Анна, мы переходим на более агрессивную стратегию. Короткие позиции по евро, новости выходят сильные. Риск выше, но доходность до 50% за неделю. Вы согласны?»
— Нет, — написала Аня. — Я не готова рисковать всем.
— Тогда прибыль будет ниже. Но хорошо, оставляем старую стратегию.
Через три дня пришло сообщение от Алины: «Анна, простите, произошла техническая ошибка. Сделка открылась не на том счёте, стоп-лосс не сработал. Потеря — 40% от депозита. Но я всё восстановлю, нужно просто добавить средств, чтобы перекрыть маржин-колл».
Аня похолодела. 40% от 5000 — это 2000 долларов. Полтора года её жизни испарились за один день.
— Жора, у тебя так было? — написала она в панике.
— Нет, у меня всё нормально. Но я слышал, у некоторых были просадки. Алина говорит, что восстановит.
— У меня нет больше денег.
— Тогда просто жди. Она восстановит.
Она ждала неделю. Две. Алина не восстанавливала. Счёт таял — то -5%, то -10%, то снова плюс, но уже не такой. Через месяц депозит упал до 800 долларов. Аня вывела остатки — 780 долларов. Потеря — 4220.
Не 5000. Потому что 780 она успела спасти.
— Жора, я вышла. Это лохотрон. Алина — мошенница.
— Ты просто не вовремя вышла. У меня всё растёт.
— Сколько ты вывел всего?
— 270 долларов, я в плюсе!
— Жора, ты внёс 300, вывел 270. Ты потерял 30 долларов. Это не плюс, это минус.
— Зато я ещё на счёте имею 500. В сумме — профит.
Аня не стала спорить. Она поняла, что Георгий — не её уровень. Не по деньгам — по умению признавать ошибки.
Через две недели у Жоры случилась катастрофа. Алина написала ему: «Георгий, у нас проблемы с налоговой. Ваши сделки признаны незаконными — вы торговали от имени третьих лиц без лицензии. Вам грозит уголовная ответственность, статья 172 УК РФ (незаконная банковская деятельность), до 5 лет лишения свободы. Но мы можем всё уладить — нужно перевести на счёт юриста 50 000 рублей».
Жора перепугался. Он работал в «Магните-Экстра», его зарплата — 45 тысяч, он едва сводил концы с концами. 50 тысяч — это его долги, его кредиты, его жизнь.
— Аня, что делать? — написал он в слезах. — Они сказали, что если не переведу, завтра позвонят в ФСБ.
— Жора, это шантаж. Это те же мошенники. Они уже забрали твои 300 долларов, теперь хотят ещё. Не ведись.
— А если правда?
— Если правда, пусть ФСБ звонит. Ты не нарушал закон. Ты просто перевёл деньги трейдеру — это не уголовное преступление. Это гражданско-правовые отношения. Максимум — потеря денег.
— Но они сказали, что у них есть записи моих разговоров.
— Записывай их угрозы. И иди в полицию.
Георгий не пошёл. Он испугался и заблокировал Алину, но паника осталась. Две недели он не спал, пил корвалол, боялся стука в дверь. На работе чуть не уволили — он ошибался в накладных, путал планограммы, приходил с красными глазами.
Аня поддерживала его, как могла. Писала каждую ночь: «Жора, это развод. Стандартная схема. С тобой всё будет хорошо. Просто выдохни».
Он выдохнул, когда его друзья-айтишники, с которыми он учился в институте 15 лет назад, объяснили ему жеваным языком: «Жора, лошарьë ты ходячее! Это был фишинг. Алина — это Ренат, Ренат — это Кирилл, все они одна контора. Забудь и больше не давай деньги незнакомым людям».
Георгий забыл. Потерял 270 долларов, но сохранил нервы. И снова начал писать Ане «люблю». Аня потеряла 4220 долларов. Полтора года жизни. Две поездки в Турцию. Новый кабинет. Ремонт. Мечту. Она не простила себе. Две недели она не отвечала на сообщения Жоры. Потом не выдержала — написала коротко: «Жора, мне нужно время. Не пиши мне месяц». Он написал на следующий день. Она заблокировала его.
Через полгода он написал с нового номера. Просто: «Аня, прости. Я скучаю. Как ты?» Она отозвалась. Потому что не была злой. Потому что понимала: он — такая же жертва, как и она. Просто его жертва была меньше.
— Ты меня простила? — спросил он.
— Жора, я не держу зла. Это разные вещи.
— А мы можем общаться как раньше?
— Можем. Но про деньги — ни слова. И про праздники ты будешь помнить.
— Буду, обещаю.
Не забыл. И снова забыл. Через месяц, на Пасху, Аня написала ему: «Христос воскрес». Он ответил через сутки: «Спасибо, воистину воскрес». Она не стала объяснять, что он опять забыл. Просто убрала телефон.
Вечером, лёжа в постели, гладя Лизу и слушая, как Борман перебирает лапами по одеялу, Аня думала о 5000 долларов. О том, как глупо было верить в лёгкие деньги. Она, врач, знающая, что лёгкого не бывает. Ни в лечении, ни в жизни, ни в деньгах.
— Я умная, — прошептала она в темноту. — Но иногда такая дура.
Коты не ответили. Лиза вздохнула. За окном потянуло с востока.
Аня закрыла глаза и уснула. В 5 утра Борман наступил ей на шею.
Глава 6. Люблю — не поздравил
После форекса Аня замкнулась. Не на людях — на работе она оставалась прежней: приветливой, внимательной, терпеливой. Тётя Зина с дискинезией получала свои рекомендации, пациенты на массаже — свои сеансы, подписчики в Инстаграме — свои планы питания. Внешне ничего не изменилось. Но внутри что-то сломалось.
Она перестала проверять телефон по ночам. Раньше, если Жора писал в два часа ночи, она отвечала — всё равно не спала, училась, читала статьи. Теперь она оставляла сообщения непрочитанными до утра. А утром, когда Борман наступал на горло, она открывала чат, быстро пробегала глазами и отвечала односложно — «да», «нет», «понятно».
Она не злилась на него. Злиться было некогда — нужно было выживать. Потеря 4220 долларов не убила её, но ранила серьёзно. Как застарелый панкреатит — не смертельно, но каждую неделю напоминает о себе тупой болью в подреберье.
Через месяц после того, как она заблокировала Георгия, ей пришло сообщение с незнакомого номера.
«Аня, это Жора. Прости, что беспокою. Ты меня заблокировала, а я не могу так. Напиши что-нибудь. Просто скажи, что ты жива».
Она не ответила. Через день — ещё одно:
«Аня, я понимаю, что ты злишься. Я тоже на себя злюсь. Что я тебя не отговорил, что сам повёлся, что вообще в это влез. Но мы же друзья. Не пропадай».
Аня смотрела на экран и чувствовала странную пустоту. Не боль, не обиду — именно пустоту. Будто внутри выключили свет в той комнате, которая отвечала за Жору.
«Я жива», — написала она на третий день. — «Не злюсь. Но мне нужно время».
Он написал: «Сколько?»
«Не знаю».
Они не общались полгода.
Полгода Аня работала, лечила пациентов, кормила котов, гуляла с Лизой, спала по четыре часа. Полгода она ни разу не зашла в чат «Москвичи», не читала новости, не спорила о политике. Полгода она была одна — по-настоящему, без виртуальных собеседников, без Георгия с его «люблю» и забытыми праздниками .И ей стало легче.
Не потому, что она забыла Жору. А потому, что она вспомнила себя. Ту Аню, которая до интернет-романов, до форекса, до всей этой виртуальной шелухи, — просто врача, который помогает людям и не ждёт от жизни подарков.
Она даже начала ходить в храм чаще — не раз в месяц, а раз в две недели. Ставила свечи за упокой родителей, за здравие пациентов, за себя — грешную, глупую, поверившую в лёгкие деньги. Священник её узнавал, кивал, иногда спрашивал: «Ну что, Анна, как здоровье?»
— Дышу пока, — отвечала она.
— Это главное.
В декабре, перед Рождественским постом, ей пришло сообщение снова с того же номера. Но теперь — не от Жоры. От кого-то другого.
«Анна Николаевна, здравствуйте. Меня зовут Ирина, я — одноклассница Георгия. Он в больнице. Загиб желчного, операция. Он очень просил вас найти. Сказал, что вы единственный человек, который ему не безразличен. Приезжать не надо, просто напишите ему. Пожалуйста».
Аня сидела на кухне, пила чай с мятой, смотрела на сообщение. Борман тёрся о ноги. Кузя спал в раковине. За окном — декабрьский Челябинск, серый, промёрзший, воняющий меньше, чем обычно, потому что мороз прибивал выбросы к земле.
Она думала пять минут. Потом написала:
«Жора, привет. Это Аня. Ирина сказала, ты в больнице. Как себя чувствуешь? Выздоравливай. Я не злюсь. Просто была занята».
Он ответил через минуту. Хотя должен был лежать после операции — наркоз, капельницы, постельный режим.
«Аня!!! Ты написала!!! Я так скучал. У меня всё нормально, загиб желчного, его вырезали. Лежу, скучно. Ты прости меня за всё. За форекс, за праздники, за то, что я дурак. Я исправлюсь».
«Не надо исправляться, — ответила Аня. — Просто будь собой. Только праздники помни. Это несложно».
Он пообещал. И снова забыл.
Через две недели, 31 декабря, Аня ждала сообщения. Ни подарков, ни звонка — просто «С Новым годом, Аня». Она знала, что Жора помнит — он же написал после операции, обещал. Но в 23:50, за десять минут до боя курантов, сообщения не было.
Она сидела одна. Коты спали. Лиза дремала на диване. Телефон молчал. Аня включила телевизор — Путин что-то говорил, она не слушала. Смотрела на ёлку — маленькую, искусственную, которую поставила только потому, что Кузя любил в ней прятаться.
В 00:15 пришло сообщение: «Аня, прости, я уснул! С Новым годом! Ты лучше всех!»
Она не ответила. Убрала телефон в ящик стола и легла спать.
Утром, 1 января, она проснулась в 5 утра как обычно. Борман наступил на горло. Лиза лизнула руку. Мир не изменился.
Она достала телефон. Сорок семь сообщений от подписчиков — с Новым годом, со стихами, с открытками. От Жоры — одно. Она ответила всем, кроме него.
Через три дня он написал: «Ань, ты обиделась?»
«Нет, — ответила она. — Я просто приняла факт: ты не меняешься. И это нормально. Просто мне не о чем с тобой говорить после того, как ты в который раз забываешь про праздник. Не пиши "люблю", если не можешь написать "с Новым годом". Я не верю».
Жора обиделся. Сказал, что она слишком требовательная, что она не ценит его чувства, что он вообще-то после операции, что ему больно писать, что у него депрессия.
Аня не стала спорить. Она знала этот сценарий — мужчины, которые не умеют брать ответственность, всегда переводят стрелки. Максим был другим — он брал ответственность за всё, кроме её чувств. А Жора не брал ответственности ни за что.
Через месяц они снова начали общаться. Не так интенсивно, как раньше — раз в два-три дня, по нескольку сообщений. Жора жаловался на жизнь. Аня слушала, советовала, ругала.
— Жора, тебе 40 лет. Ты работаешь в «Магните-Экстра» за 45 тысяч. Ты хоть понимаешь, что это тупик?
— А что я могу? У меня нет связей, нет денег, нет квартиры. Я обычный человек.
— Обычные люди тоже меняют жизнь. Я сменила. Без связей, без денег, без мужа. Спала по четыре часа, училась, работала. А ты просто ноешь.
— Ты сильная, Ань. А я слабый. Что поделать.
Она не знала, что на это ответить. Потому что он был прав — она сильная. Но иногда ей хотелось быть слабой. Чтобы кто-то сказал: «Аня, я всё улажу. Отдыхай». Но такого человека не было. Максим не умел. Жора не мог. Пациенты ждали от неё силы. Коты требовали еды. Собака Лиза нуждалась в защите.
Ей не на кого было опереться. И она смирилась.
В апреле Жора написал: «Ань, я тут подумал. Хочу летом проехать на велосипеде из Москвы в Питер. Одиночный велотур. Ты как думаешь?»
«Думаю, что это хорошая идея. Воздух, движение, новые впечатления. Тебе полезно».
«А когда поеду, могу через Челябинск заехать. К тебе. Мы увидимся наконец».
Аня усмехнулась. Крюк на Челябинск — это 2000 километров.
«Жора, ты географию в школе учил? Москва — Питер — это одно направление. Челябинск — совсем другое. Тебе придётся проехать лишних 4000 километров туда и обратно».
«Ну и что? Я сильный. Я справлюсь».
Она не поверила. Но не стала отговаривать. Пусть мечтает. У каждого должна быть мечта, даже если она неосуществима.
«Приезжай, — написала она. — Я встречу. Котов покажу. Лиза обрадуется».
Он обрадовался. Начал планировать маршрут, купил новый велосипед. Сидел на гречке и кефире, потому что денег на нормальное питание не хватало. Аня смотрела на его энтузиазм и думала: «Слава богу, хоть что-то его вдохновляет».
Сама она не планировала ничего. Не могла. Каждый день был одинаковым — подъём в 5, коты, аптека, массаж, Инстаграм, сон в 1. Выходных не было. Отпуска — три дня в году, когда она брала больничный, чтобы выспаться. Она не ездила на море уже три года — после развода с Максимом, после форекса, после потери накоплений.
Её пациенты уезжали. В Турцию, в Египет, в Таиланд. Присылали фото, открытки, магнитики. Аня радовалась за них. И тихо завидовала — белой, незлой завистью, которую сама себе запрещала, но не могла искоренить.
— Вот бы и мне, — шептала она в пустоту.
Борман мурлыкал в ответ.
В июне Жора написал: «Ань, велотур переносится на август. У меня на работе аврал. Но я обязательно приеду».
В августе: «Сентябрь будет. Жара спадет, легче ехать».
В сентябре: «Ань, прости, денег нет на дорогу. Велосипед сломался, а ремонт дорогой. В следующем году точно приеду».
Аня не расстроилась. Она не ждала. Она уже поняла, что Георгий — это человек, который говорит «я люблю», но не может поздравить с праздником. Который обещает приехать через полстраны, но не может найти денег на ремонт велосипеда .Он не плохой. Он никакой.
Аня его не банила. Потому что в их редкой переписке было что-то тёплое. Что-то, что напоминало ей: даже в Челябинске, даже с четырьмя часами сна, что она не одна. Есть кто-то, кто о ней думает. Пусть неумело, пусть забывчиво, пусть смешно — но думает. Этого было достаточно. Почти.
Она легла в 1:15. За окном ветер дул с севера — тянуло окалиной. Лиза спала, положив голову ей на ноги. Борман устроился на подушке.
«В следующем году, — подумала Аня перед сном, — я всё-таки съезжу на море. Сама. Без Жоры. Без Максима. Просто я и коты. Сниму домик в Сочи, на месяц, буду дышать, лечиться, гулять. И плевать на деньги — возьму кредит. Здоровье дороже».
Она почти поверила в это. Через четыре часа Борман наступил на неë. И новый день начался.
Глава 7. Северная красавица
В сорок четыре Аня выглядела на тридцать пять.
Это не было ни самовнушением, ни комплиментами от жалостливых знакомых. Это был факт, который подтверждали и подруги-ровесницы (с завистливым вздохом), и молодые коллеги в аптеке (с удивлённым присвистом), и пациенты-мужчины (с плохо скрываемым интересом).
— Анна Николаевна, вы так хорошо сохранились. В чём секрет?
— Плохая экология консервирует, — отшучивалась Аня. — Как копчёная рыба. Чем больше дыма, тем дольше не портишься.
Но секрет был не в дыме. Секрет был в костях.
У Ани была «породистая» внешность — тот редкий уральский тип, в котором смешалась кровь поволжских немцев (по материнской линии), староверов-кержаков (по отцовской) и, как она сама шутила, «немного татарского ирбита, потому что дед любил ходить на ярмарку».
Высокий лоб, чуть выступающие скулы, прямой нос, подбородок — волевой, но не мужской, с ямочкой. И глаза — большие, серо-зелёные, с золотистыми крапинками, как у сибирской кошки. Взгляд — прямой, внимательный, раздевающий до костей, но не вульгарно, а профессионально — как врач смотрит на пациента: «Что у тебя болит? Что ты скрываешь?» Но главное — волосы. Рыжие.
Не крашеные, не тонированные, не «карамель с блондом». Настоящее уральское рыжее — медное на солнце, каштаново-рыжее в тени, с серебряными нитями, которые появились после сорока, но не старили, а добавляли благородства. Длинные, густые, ниже лопаток. Аня носила их распущенными или собранными в низкий пучок — медицинская привычка, чтобы волосы не лезли в лицо во время массажа.
— Ты похожа на рыжую бестию из голливудского кино, — сказал ей однажды пациент-американец, который приезжал в Челябинск по работе и попал к ней на массаж. — У вас лицо как у Джулианны Мур. Такая же порода.
— Спасибо, — ответила Аня. — Но у Джулианны Мур есть «Оскар», а у меня — диплом массажиста.
Мужчина засмеялся. Потом пригласил её в ресторан. Потом, когда Аня отказалась, предложил деньги — много, очень много, за «просто поужинать, без обязательств».
— Я не продаю ужины, — сказала Аня ледяным тоном, от которого у пациента мгновенно пропало желание шутить. — Я продаю свои профессиональные навыки. За массаж — платите. За ужин — идите в другой ресторан.
Он извинился. Заплатил за сеанс. Больше не приходил.
Аня не жалела. Она знала себе цену — не в деньгах, а в человеческом достоинстве. Лесть она распознавала за версту. Слащавые комплименты от мужчин за сорок, которые видят в ней не врача, а «интересную женщину в интересном возрасте», — она секла их сразу, как хирург скальпелем разрезает абсцесс.
— Вы прекрасны, — говорили они.
— Спасибо. Какие у вас жалобы?
— Нет, я серьёзно. Такая женщина, как вы, не должна работать в аптеке.
— А где я должна работать? В вашем гареме?
— Ну зачем вы так…
— Затем, что я врач. У меня нет времени на эту ерунду. Если спина болит — я помогу. Если вам нужна женщина для комплиментов — идите в клуб знакомств.
Они обижались. Аня не расстраивалась. В её жизни было два мужчины, которых она любила по-настоящему — отец и муж Максим, пока он не превратился в строительную машину. Все остальные были либо пациентами, либо попутчиками, либо Георгием — отдельной категорией «ни рыба ни мясо».
Жора, кстати, комплиментов делал ей очень много. Вообще. Про внешность, про ум, про доброту. Он писал «люблю» — абстрактное, безликое, как SMS от оператора сотовой связи. И это было странно успокаивающе. Потому что Аня точно знала: Жора с ней не из-за рыжих волос или голливудских скул. Он просто — одинок. Так же, как она.
— У тебя классное лицо, Ань, — сказал он однажды, когда она прислала ему своё фото с котом. — Такое… родное.
— Это самое искреннее, что ты мне говорил, — ответила она.
И это было правдой.
В городе, где живёт 2 миллиона человек, Аня чувствовала себя видимой только в интернете. В реальной жизни она была «девушкой из аптеки на Свердловском» — рыжей, вежливой, которая помнит, кому что прописано, но не более. Соседи здоровались, но не приглашали в гости. Коллеги завидовали, но не дружили. Пациенты благодарили, но не оставались.
У Ани не было близких подруг. Те, что были в институте, разъехались — кто в Москву, кто за границу, кто в Екатеринбург. Переписка свелась к поздравлениям с праздниками — которые Аня рассылала им, а они ей — раз в полгода.
— Как ты одна живёшь? — спросила её как-то тётя Зина, пенсионерка с дискинезией. — Молодая, красивая, а одна.
— У меня есть коты, — ответила Аня. — Четыре кота и собака. Это больше, чем некоторые семьи.
— Коты — это не люди.
— Иногда люди хуже котов.
Тётя Зина не спорила. Она знала — Аня права.
В 42 года Аня перестала красить ресницы и брови. Не из-за денег — просто надоело. Ей казалось, что в её возрасте «боевая раскраска» выглядит жалко. Она оставила только гигиеническую помаду (без запаха, потому что её пациенты с аллергией чихали от отдушек) и никакой тоналки — кожа и так была хорошей, спасибо генетике и тому, что она почти не ела сладкого.
— Вы прекрасно выглядите без макияжа, — сказал ей однажды молодой провизор, который пришёл в аптеку стажироваться. Ему было 25. Он смотрел на Аню влюблёнными глазами.
— Я выгляжу на свой возраст, — отрезала Аня. — А вы молоды. Идите, разберите лекарства на третьей полке.
Он ушёл. Аня вздохнула. Не потому, что жалела — потому что вспомнила себя в 25. Такую же наивную, влюбчивую, готовую верить каждому красивому слову. Сейчас она знала: красивые слова — это либо обман, либо инфантильность, либо попытка что-то продать. Искренность — вот что редкость. А искренность умеет быть некрасивой. Честной. Без прикрас.
Как её утро — без макияжа, без кофе, с кислым запахом изо рта после четырёх часов сна. Как её квартира — без ремонта, со старыми обоями и скрипучим полом. Как её жизнь — без мужа, без детей, без моря, но с четырьмя котами и собакой, которая спит в ногах и во сне вздрагивает.
Это не была жизнь «суперстар» из американских фильмов. Это была жизнь реальной женщины, которая в 44 года продолжает бороться — за здоровье пациентов, за своих животных, за свою мечту о Сочи, за право не сдаваться.
— Ты красивая, — сказал ей однажды Жора. Опять абстрактно.
— Я знаю, — ответила Аня. — Красота не лечит от одиночества.
— А что лечит?
— Дело. Когда ты нужен кому-то по-настоящему. Не за красивые глаза. За твои руки, твою голову, твоё сердце.
Жора замолчал. Он думал, что красивая женщина должна быть счастлива уже потому, что красивая. Он знал, что Аня просыпается в 5 утра с ощущением, что её лицо — это маска, за которой прячется усталость. Что она смотрит в зеркало и видит не «голливудские скулы», а бледную кожу, синяки под глазами, сухие губы — всё то, что остаётся после четырёх часов сна и пятнадцати лет жизни в городе-заводе.
Она не жаловалась. Жаловаться — это для слабых. Она просто констатировала факты.
— Жора, если ты приедешь, — написала она однажды в минуту откровенности, — ты увидишь меня не такой, как на фото. Без фильтров. Без причёски. Без улыбки, которую я надеваю с утра вместе с халатом.
— И какой же?
— Уставшей. Старой. Той, которая не спала нормально десять лет. Которая помогла тысячам людей похудеть и вылечиться, а сама не может перестать кашлять по утрам. Которая мечтает о море, но ездит только в аптеку и обратно.
— Ты не старая, — ответил Жора. — Ты просто устала.
— Это одно и то же.
Он не понял. Конечно, не понял. Как может понять мужчина, который не спит по четыре часа, не работает по 14 часов в смену, не тащит на себе четверых котов, собаку, два десятка пациентов? Жора работал в «Магните-Экстра» — в 20:00 он был дома. В 23:00 — спал. По выходным — катал на велосипеде по Азовскому району.
Он не знал, что такое Челябинск в 5 утра, когда воздух такой густой, что его можно резать ножом. Что такое аптечная смена без обеда, потому что очередь не кончается. Что такое массаж больной, от которой пахнет невзгодами, и надо сделать вид, что ты не чувствуешь этого запаха.
Он не знал. И Аня не винила его. Просто принимала как данность — её красота не имеет значения. Важны её руки. Её голова. Её сердце. А они работали. До сих пор. Вопреки всему.
Однажды в Инстаграме ей написала женщина из Нью-Йорка — русская эмигрантка, которая сбросила 30 кг по Аниной методике и теперь выглядела на 10 лет моложе.
«Анна, вы изменили мою жизнь. Я теперь хожу в спортзал, муж мной гордится, дети не стесняются. Я счастлива. А вы? Вы счастливы?»
Аня думала над ответом десять минут.
«Я счастлива, когда вижу такие сообщения, — написала она. — Это моё счастье. Не новогоднее, не отпускное, не романтическое. Рабочее. Но оно настоящее».
Она не солгала. Но и не сказала всей правды. Правда была в том, что, когда она ложилась спать в час ночи, а Борман топтал её живот, она чувствовала пустоту. Ту самую, которую не заполнить ни благодарностями пациентов, ни лайками в Инстаграме, ни сообщениями Георгия. Пустоту женщины, которая родилась красивой, но так и не встретила того, для кого эта красота была бы важнее всего остального.
— Может, и не надо, — шептала она в темноту. — Может, я сама себе гожусь.
Коты не спорили. Лиза вздыхала. За окном город-завод продолжал дышать своим ядовитым амбре. Аня закрыла глаза.
В 5 утра Борман наступил ей на шею. Аня открыла глаза, увидела в зеркале напротив своё лицо — без макияжа, с припухшими веками, с рыжими прядями, прилипшими к щеке. И вдруг улыбнулась.
— А ничего ты, девка, — сказала она себе. — Северная красавица. Самая настоящая.
Лиза лизнула её в щёку. Борман требовал еды. Маркиза смотрела с презрением. Соня чихала. Кузя пытался поймать солнечный зайчик, которого не было — в Челябинске редко бывает солнце.
Но сегодня оно пробилось сквозь смог. И на секунду Анино лицо осветилось по-настоящему. Рыжее солнце. Она встала. И вновь пошла спасать мир.
Глава 8. Несломленная
Новый день. Очередной. В 5 утра Борман наступил на шею. Аня не открыла глаза сразу — привыкла. Сначала вдох. Потом выдох. Потом мысленная проверка организма: голова не болит (редкое везение), суставы пальцев ломит (профессиональное, от массажа). Потом — коты: Борман на груди, Маркиза на подушке, Соня в ногах, Кузя неизвестно где, скорее всего, в шкафу среди полотенец. Лиза — справа, её тёплый бок прижат к Аниной руке.
Четыре часа сна. Снова. Как десять лет назад. Как пять лет назад. Как вчера.
— Вставай, рыжая, — сказала она себе вслух. Борман одобрительно мурлыкнул.
День не предвещал ничего нового. Аптека — смена с 8 до 22, тринадцать часов без нормального перерыва, только перекусы в подсобке: гречка, курица, вода, никакого хлеба и сладкого. Массаж отменялся — некогда. Инстаграм — ответить на двадцать три сообщения, разобрать анализы троих новых пациентов, выложить пост про питание при дискинезии (она обещала его на прошлой неделе, но не успела). Коты — кормить, убирать лотки, менять воду. Лиза — выгул (хотя бы 15 минут, больше не выкроить).
И спать — в час ночи. Если повезёт. Аня открыла глаза. Посмотрела в потолок — обои в цветочек, те самые, которые клеил Максим пятнадцать лет назад, когда они только въехали в эту квартиру. Тогда она казалась уютной. Теперь — убогой. Но менять было некогда, не на что и незачем.
— Незачем, — сказала Аня Борману. — Ремонт не нужен. Здоровье нужно.
Борман не спорил.
Она поднялась, налила чай с мятой, достала телефон. Инста: 12 новых подписчиков за ночь, 47 комментариев под вчерашним постом о пользе дробного питания. Три личных сообщения.
Первое — от женщины из Германии: «Анна, здравствуйте. Спасибо за план питания. Через две недели после начала прошли боли в правом подреберье. Желчный больше не беспокоит. Я счастлива. Что делать дальше?»
Второе — от мужчины из США: «Анна, я сбросил 8 кг за месяц. Давление 120 на 80 впервые за пять лет. Врач отменил один из препаратов. Вы волшебница».
Третье — от Георгия: «Аня, привет. Как дела? Я тут подумал: может, мне всё-таки взять отпуск и приехать к тебе осенью? Не на велосипеде, конечно — это я погорячился. На поезде. Приеду, помогу с котами, погуляем. Что скажешь?»
Аня посмотрела на сообщение минуту. Потом убрала телефон в карман халата и пошла кормить животных.
Она не ответила. Не потому, что злилась. Не потому, что разлюбила (хотя что значит «любила» применительно к Георгию? Тёплая переписка, привычка, желание не быть одной — это не любовь, это анестезия). Просто у неё не было сил. Силы уходили на работу, на пациентов, на котов, на поддержание собственного организма в рабочем состоянии. На Жору сил не оставалось.
Она знала, что ответит позже. Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Может быть, когда он снова спросит, почему она молчит. А пока — пусть висит.
В аптеку она опоздала на пять минут — задержалась, потому что Кузя застрял в шкафу и пришлось его вызволять. Директор сделал замечание: «Анна Николаевна, дисциплина хромает». Она промолчала. Вместо оправданий пошла разбирать лекарства на витрине, где вчерашняя стажёрка перепутала амлодипин и амоксициллин — разное, конечно, но пожилой пациент мог бы перепутать, и тогда был бы коллапс.
— Вы поправили? — спросила стажёрка.
— Поправила. В следующий раз смотрите в три буквы. Не в названии, а в инструкции.
В обеденный перерыв к ней подошла женщина с ребёнком. Ребёнок кашлял — сухим, надрывным, «лающим» кашлем. Аня сразу поняла: ложный круп.
— Срочно к врачу, — сказала она матери. — Это не ангина, это стеноз гортани. Может перекрыть дыхание.
— А вы не врач? — растерялась женщина.
— Врач. Но здесь аптека. Я могу дать совет, но не лечение. Бегом в приёмный покой. И скажите: подозрение на острый стенозирующий ларингит.
Женщина побежала. Аня выдохнула. Через час та же женщина вернулась с ребёнком, который уже дышал ровнее — в приёмном покое сделали ингаляцию с пульмикортом.
— Спасибо вам, — сказала женщина с глазами на мокром месте. — Если бы не вы, я бы пошла домой с ним, а там…
— Не надо «если бы», — перебила Аня. — С ребёнком всё хорошо. Это главное.
Директор сделал второе замечание: «Анна Николаевна, вы не имеете права ставить диагнозы. Это превышение полномочий».
— Я не ставила диагноз. Я сказала «подозрение» и отправила к врачу. Это называется первая помощь.
— В аптеке не оказывают первую помощь.
— А должны бы. Но это уже не ко мне.
Аня вернулась к витрине. Руки дрожали — не от страха, от усталости. Тринадцать часов на ногах, плюс дорога, плюс животные, плюс переписки, плюс жизнь. Она не жаловалась. Просто констатировала: так больше нельзя. А как «можно» — она не знала.
Вечером, в 22:15, когда аптека закрылась и Аня вышла на улицу, город дышал особенно тяжело. Ветер дул с востока — тот самый, смердящий, с горелыми лакокрасочными отходами. Она достала маску (носить начала в этом году, когда бронхит перешёл в хронический) и быстро пошла к остановке.
Автобус не пришёл. Пришёл трамвай. Аня села, закрыла глаза, слушала, как колёса стучат на стыках. Рядом сидела пьяная женщина и бормотала что-то про жизнь. Аня не слушала. Она думала о море.
Она думала о море каждый день. О Сочи, Туапсе, Новороссийске — о любом городе, где воздух не нужно фильтровать лёгкими. Где можно открыть окно и не закашляться. Где после месяца жизни гемоглобин поднимается до нормы, а цвет лица становится розовым, а не сероватым.
Она даже нашла в Интернете объявление о сдаче комнаты в Сочи — 15 000 в месяц, с хозяйкой, пожилой женщиной, которая искала «тихую квартирантку без привычек». Аня хотела позвонить, но не решилась. Не было денег на переезд. Не было гарантий, что она найдёт работу. Не было уверенности, что она не вернётся через два месяца обратно, разбитая и обанкротившаяся.
И потом — коты. Четыре кота и собака. Кто их возьмёт в съёмную комнату? Кто согласится на зверинец? Аня не могла бросить их — так же, как не могла бросить пациентов. Это была её семья. Единственная.
— Мы переедем, — сказала она Лизе, когда вошла в квартиру. — Обязательно. Только чуть позже.
Лиза вильнула хвостом. Коты выразили равнодушие.
Ночью, после кормёжки, после уборки лотков, после мытья пола (шерсть лезла со всех четырёх кошачьих организмов с ужасающей скоростью), Аня села за компьютер. Ей нужно было разобрать анализы новой пациентки — женщины 38 лет из Рязани, с панкреатитом и подозрением на лактазную недостаточность.
Цифры. Показатели. Референсные значения. Амилаза крови — 210 (норма до 100). Липаза — 180 (норма до 60). Кальпротектин кала — повышен. Иммуноглобулин E на глиадин — выше нормы в 4 раза.
«Нецелиакийная чувствительность к глютену, — написала Аня в ответ. — Убираем пшеницу, рожь, ячмень на месяц. Молоко — только безлактозное. Ферменты — перед едой. Магний, цинк, витамин D — курсом. Через месяц пересдадим анализы. Я с вами».
Отправила. Через минуту пришёл ответ: «Спасибо, Анна Николаевна. Вы наша надежда».
Аня улыбнулась. Устало, одними уголками губ. Надежда. Это про неё. А кто надежда для неё самой? Георгий? Коты? Пациенты?
Никто. И это было нормально. Она привыкла.
В 00:30 она набрала сообщение Жоре. Не в ответ на его утреннее — новое, своё.
«Жора, я не поеду в Сочи. Пока. Нет денег. Нет сил. Нет возможности бросить животных. Ты извини, но твой велотур — это фантазии. Ты не приедешь. Я знаю. И не жду. Но ты мне не безразличен. Просто я очень устала. Устала так, что даже мечтать не могу. Только работать. Спасибо, что ты есть. Даже если не поздравляешь с праздниками».
Она не отправила. Стëрла. Написала заново: «Жора, давай не будем обещать того, что не случится. Я остаюсь в Челябинске. Ты в Азове. Переписка — это хорошо, но это не жизнь. Жизнь — это когда просыпаешься рядом. А мы просыпаемся порознь. И это нормально. Я не злюсь. Просто принимаю».
Тоже стёрла.
В 00:45 она написала коротко: «Жора, я тебя не баню. Но и не жду. Береги себя. С праздниками, какие бы ни были. Христос воскрес, кстати, была Пасха в прошлое воскресенье. Ты забыл».
Отправила.
Он не ответил. Уснул, наверное. В 23:00, как нормальный человек.
Аня закрыла ноутбук. Легла в постель. Борман запрыгнул на грудь. Маркиза — на подушку. Соня и Кузя — в ногах. Лиза прижалась к спине.
Шесть живых существ в одной кровати. Четыре кота, собака и женщина, которая держит всё это хозяйство на себе, спит четыре часа в сутки, дышит диоксинами, лечит чужие болезни и не лечит свою.
— Я справлюсь, — прошептала Аня в темноту. — Я всегда справлялась.
Она закрыла глаза. В голове пронеслось: отец, сбитый на красный свет. Мать, мёртвая в постели. Максим, собирающий чемодан. 5000 долларов, испарившихся в один день. Георгий, который любит, но забывает про Пасху. Пациенты, которые благодарят и исчезают. Челябинск, который убивает её по миллиграмму в день.
— Господи, — сказала она, не зная, молитва это или просто слова. — За что?
Тишина. Борман мурлыкал. Лиза вздыхала.
Аня поняла, что ответа не будет. Или он уже был — в том, что она жива. Пока ещë жива. Что каждое утро встаёт. Что помогает людям. Что у неё есть четыре кота и собака, которые любят её без всяких «но».
Этого достаточно. Должно быть достаточно. Она уснула.
В 5:00 Борман наступил ей на шею. Аня открыла глаза. Телефон моргнул — новое сообщение от Жоры, отправленное в 4:47:
«Аня, прости, я спал. Ты права, я забыл про Пасху. И вообще я дурак. Но я тебя люблю. Не за красивые глаза — за твою душу. За то, что ты лечишь всех вокруг, даже когда сама болеешь. За то, что не бросила собаку на помойке. За то, что не бросила меня, хотя я этого заслуживал сто раз. Ты — рыжее солнце. И если я когда-нибудь соберусь с духом, я приеду. Не обещаю, но постараюсь. С праздником, который я забыл. Христос воскрес, Аня».
Она прочитала сообщение три раза. Потом положила телефон на тумбочку, погладила Бормана, который требовал еды, и сказала:
— Ладно, Жора. Посмотрим.
Она не знала, посмотрит ли. Не знала, приедет ли он когда-нибудь. Не знала, выживет ли она в этом городе ещё десять лет.
Но она знала одно: сейчас, в 5 утра, в Челябинске, в квартире без ремонта, с четырьмя котами и собакой, со сном в четыре часа, — она делает то, для чего родилась. Она лечит. Она помогает. Она не сдаётся. И это — победа.
Аня встала с кровати, налила чай с мятой, открыла Инстаграм и написала подписчикам:
«Доброе утро, мои хорошие. Сегодня ровно 5 утра. Я спала 4 часа. Я кормила котов, выгуляла собаку и выпила чай. Через час я уйду в аптеку, где проработаю 14 часов. Потом сделаю массаж. Потом отвечу на ваши сообщения. Потом похожу по анализам. Потом лягу спать — снова в час ночи. Многие спросят: "Аня, зачем вы себя так губите?" Я отвечу: я живу. По-настоящему. Так, как умею. Так, как надо. Ради вас. Ради себя. Ради тех, кому нужен свет даже в самом тёмном городе. Люблю вас всех. Ваше рыжее солнце, Аня из Челябинска».
Она нажала на «отправить». Поставила телефон на зарядку. Надела халат. Борман мяукнул, напоминая, что завтрак ещё не получен.
— Иду, тиран, — сказала Аня. — Иду.
За окном начинался новый день. Серый, вонючий, химический. Но в квартире на улице Красной горел свет. Рыжая женщина с голливудским лицом и уральским характером насыпала котам корм. Овчарка виляла хвостом. Четыре кота терлись о ноги.
В Челябинске было 5 утра. Солнце ещё не взошло — его скрывал смог. Но Аня знала: где-то там, за тучами диоксинов, оно есть. И однажды оно пробьётся. А пока — нужно работать.
Эпилог
Два года спустя. Сентябрь. Море пахло йодом и свободой.
Аня стояла на набережной Новороссийска, смотрела на цементовозы, которые медленно ползли к горизонту, и не верила, что это происходит с ней. Ветер дул с юга — тёплый, солёный, живой. Никакого сернистого газа. Никаких диоксинов. Никакого запаха горелой окалины по утрам.
Только море. Только чайки. Только небо — синее, чистое, без смога.
— Мам, смотри, дельфин! — крикнула девочка лет десяти, бегая по пирсу.
Аня улыбнулась. Чужая девочка, чужая радость, но она почувствовала её как свою.
Она переехала четырнадцать месяцев назад.
Это получилось случайно — как всё настоящее в её жизни. Одна из пациенток, женщина из Москвы, которой Аня помогла сбросить 30 кг и вылечить жировой гепатоз, предложила: «Анна Николаевна, у меня есть квартира в Новороссийске. Пустует. Живите, сколько нужно. Только за коммуналку платите. Вы меня спасли — теперь моя очередь».
Аня отказалась. Потом подумала. Потом согласилась. Продала всё, что можно было продать — старую мебель, микроволновку, велосипед Максима, который пять лет пылился на балконе. Набрала микрозаймов (опять, снова, страшно до икоты). Посадила Бормана, Маркизу, Соню, Кузю и Лизу в машину — старый «Форд Фокус» кое-как доехал до Новороссийска, через Самару, Волгоград, Ростов-на-Дону. Дорога заняла три дня. Аня спала в машине, потому что в гостиницу с четырьмя котами и собакой не пускали. Но они доехали.
Первый месяц она просто дышала. Лежала на диване, открыв окно, и вдыхала. Море. Солнце. Жизнь. Гемоглобин поднялся до 120 впервые за десять лет. Кашель прошёл. Аня смотрела на себя в зеркало и не узнавала — розовые щёки, живые глаза, волосы блестят.
— Это я? — спросила она у Лизы.
Лиза лизнула её в нос.
Работу она нашла через две недели — местная частная клиника искала терапевта с опытом. Увидели её дипломы, сертификаты, рекомендации от пациентов из Германии и США — взяли сразу. Зарплата — 50 тысяч, плюс подработка массажем, плюс онлайн-консультации. В Челябинске было не больше, но здесь не нужно было тратить деньги на лекарства. Воздух лечил Аню, он медленно, но верно вернул еë к нормальной жизни.
Аптеку она не бросила — но теперь работала там консультантом два дня в неделю, без переработок, по 6 часов. Директор местной «Аптеки №1» оказалась женщиной её возраста, тоже медиком, тоже переехавшей из промышленного Нижнего Тагила. Они подружились. Впервые за много лет.
— Аня, у тебя такой вид, будто ты с урановых рудников вернулась, — сказала она в первую неделю. — Отъешься, отдохни, мы тебя не гоним.
Аня отъелась. Прибавила 3 килограмма — нужных, не жировых, а мышечных. Начала плавать в море каждое утро, в 6 утра, пока город ещё спал. Борман пытался плавать вместе с ней — и каждый раз тонул, потому что был слишком толстым для плавания. Аня смеялась. Впервые за десять лет она смеялась каждый день.
Квартира пациентки оказалась маленькой — однушка на первом этаже, с видом на двор и на кусочек моря, если встать на цыпочки у окна. Ремонт был сделан в 1990-х — жёлтые обои, старый холодильник «Зил», газовая плита с одной работающей конфоркой. Но Ане не нужен был ремонт. Ей нужен был воздух.
Она сняла обои со стен (плесень, всё-таки близость моря) и покрасила стены белой краской. Купила новый холодильник в кредит. Починила плиту. Поставила на подоконник горшок с базиликом — первое растение, которое зацвело через три недели.
— Мы дома, — сказала она котам.
Коты не оценили. Котам было всё равно, где есть, спать и гадить. Но Лиза — Лиза поняла. Она бегала по пляжу, лаяла на чаек, валялась в песке и выглядела счастливой. Брошенная собака, которую Аня подобрала у помойки в Челябинске, наконец-то перестала вздрагивать во сне.
Георгий не приехал. Он звонил, когда Аня уже переехала. Услышал, что она в Новороссийске, обрадовался — «Ты всё-таки решилась! Молодец! Я горжусь тобой». Пообещал приехать через месяц. Потом через два. Потом написал, что взял отпуск на неделю, купил билеты, но начальник не отпустил, пришлось сдать.
Аня не расстроилась. Она уже знала: Жора — это человек, который не приезжает. Не потому, что плохой. Потому что боится. Боится реальной Ани — не виртуальной, не в переписке, а живой, с морщинками, с усталостью, с котами, которые лезут на голову. Ему удобнее любить её на расстоянии. С близкого расстояния любовь требует поступков.
— Приеду, обязательно, — сказал он в последний раз.
— Конечно, — ответила Аня. — Я буду ждать.
Она не ждала. Она жила.
В ноябре к ней в гости приехала та самая пациентка из Германии, Кристина. Прилетела на неделю, с мужем и детьми. Смотрела на Аню, на её розовые щёки, на живые глаза — и плакала.
— Вы так изменились, Анна Николаевна. Вы словно помолодели на десять лет.
— Я просто перестала дышать ядом, — ответила Аня. — Оказывается, это очень полезно для здоровья.
Кристина оставила ей 500 евро — «на ремонт или на котов, не важно». Аня купила новую лежанку для Лизы и большой когтеточку для котов. Остальное положила в конверт — на чёрный день.
Чёрный день наступил в марте. Умерла Маркиза. Чёрно-белая, с характером императрицы. Двадцать два года — кошачья старость, почти рекорд. Аня заметила, что она перестала есть, отвезла к ветеринару — почечная недостаточность, терминальная стадия. Лечения нет, только облегчение страданий.
Маркизу усыпили. Аня держала её на руках, гладила, шептала: «Спасибо тебе за всё, моя хорошая». У неё даже не было сил плакать — только пустота в груди.
Она похоронила Маркизу во дворе, под кустом сирени. Купила маленький камень, написала маркером «Маркиза. 2002–2024. Ты была королевой». Коты не поняли, куда исчезла белая кошка с чёрным пятном на ухе. Собака поняла. Лиза три дня ходила за Аней хвостом, клала голову на колени, не отходила.
— Ничего, — сказала Аня. — Мы справимся. Мы всегда справляемся.
В мае ей приснился отец. Он стоял у моря — там, где Аня купалась по утрам — и улыбался. Таким она его запомнила: добрым, тихим, с руками, пахнущими металлом. Он работал на ЧТПЗ, как и все мужчины в Челябинске.
— Ты молодец, дочка, — сказал он во сне. — Я тобой горжусь.
Аня проснулась в слезах. Рыдала полчаса, уткнувшись в подушку, чтобы не разбудить котов. Потом встала, умылась, надела купальник и пошла на море.
Вода была ещё холодной — +17, но она зашла по пояс, постояла, посмотрела на горизонт. И вдруг поняла: она не одна. С ней те, кто ушёл. Отец. Мать. Кошка Маркиза. Все, кому она помогла. Все, кто будет помнить её после того, как её не станет.
Она больше не боялась смерти. Она боялась только одного — прожить жизнь зря.
В июне к ней приехала тётя Зина — та самая, пенсионерка из челябинской аптеки с дискинезией. Прилетела на самолёте (впервые в жизни), привезла банку солёных груздей и три килограмма сушёных трав из уральских лесов.
— Анечка, ты такая красивая стала! — воскликнула тётя Зина, обнимая её. — Как в санатории отдохнула!
— Я не отдыхала, тётя Зина. Я просто перестала умирать.
— Ну и слава богу. А замуж-то вышла?
— Нет.
— А тот, из интернета, Георгий?
— Не приехал.
— И правильно, — неожиданно жёстко сказала тётя Зина. — Не нужен тебе такой. Любит на словах, а на деле — пустышка. Ты женщина с огнём. Тебе нужен мужчина, который не побоится этого огня.
Аня не ответила. Она знала, что тётя Зина права. И знала, что такого мужчины, скорее всего, не существует. Или существует, но они не встретятся. И это нормально. Она уже научилась жить без надежды на чудо. Чудо — это море. Чудо — это чистый воздух. Чудо — это проснуться в 5 утра не от кота на горле, а от солнца в окне.
В сентябре, ровно через год после переезда, Аня написала Георгию последнее сообщение.
«Жора, я не буду больше писать. Не обижайся. Просто мы слишком разные. Ты любишь на расстоянии, а мне нужно рядом. Ты забываешь про праздники, а я их помню. Ты обещаешь приехать, а я больше не могу ждать. Спасибо тебе за всё — за смех, за споры, за тепло. Ты хороший человек. Просто не мой. Прощай. Аня».
Он ответил через два часа. Длинным сообщением, в котором было всё: «прости», «не уходи», «я исправлюсь», «ты лучшее, что было в моей жизни», «я правда люблю тебя», «пожалуйста».
Аня прочитала, вздохнула и не ответила. Не заблокировала — не привыкла жечь мосты. Просто убрала чат в архив. И больше никогда в него не заходила.
Через три месяца ей приснилось, что она летит над Челябинском. Смог внизу, трубы, горы металлолома, серые панельки. А она парит над всем этим, рыжая, смеющаяся, свободная. И знает, что никогда не вернётся.
Она проснулась в 5 утра — Борман снова наступил ей на шею. Но теперь это был не удушающий приступ жизни, а привычный ритуал. Она встала, налила чай с мятой, открыла окно — и вдохнула.
Море. Солнце. Йод. Свобода.
— Доброе утро, — сказала она коту.
Борман мурлыкнул.
Аня взяла телефон, зашла в Инстаграм. 35 000 подписчиков. Новые сообщения из России, Германии, США, Израиля, Австралии. Пациенты, которые благодарят, радуются, худеют, вылечиваются, живут.
Она ответила на десяток сообщений. Потом встала, оделась, взяла поводок. Лиза радостно завиляла хвостом — прогулка! К морю!
Аня вышла из дома. Чайки кричали. Вода плескалась. Где-то за горизонтом, за тысячи километров отсюда, дымил Челябинск — город, который пытался её убить. Но она выиграла. Не бой. Не революция. Просто — день за днём, час за часом, вдох за вдохом. И однажды она поняла, что дышит полной грудью.
Она подошла к кромке воды, разулась, зашла по щиколотку. Осенью море было тёплым — +18 после лета. Лиза бросилась за мячиком. Борман сидел в переноске на берегу и недовольно мяукал.
Аня закрыла глаза. И улыбнулась.
Она не знала, что будет дальше. Сколько ещё протянут её лёгкие и сердце. Хватит ли денег на аренду. Удастся ли когда-нибудь выкупить эту квартиру или придётся съезжать. Выживут ли оставшиеся три кота.
Но сейчас, в эту секунду, — она была счастлива. По-настоящему. Без «почти». Без «но». Просто счастлива.
— Живи, Аня, — сказала она себе. — Ты заслужила.
Лиза принесла мячик. Борман замяукал громче — он открыл дверцу переноски и вышел наружу. Солнце поднималось над Новороссийском.
Рыжее солнце — теперь уже без кавычек.