Есть безусловная несправедливость в том, что некоторые выдающиеся русские писатели прошлого не просто остаются в тени более прославленных коллег, но даже изглаждаются из памяти целых поколений читателей. Так было, например, с Леонидом Бородиным или Олегом Павловым. Так, к сожалению, случилось и с Владимиром Емельяновичем Максимовым, оставшимся в сознании современников скорее, как главный редактор эмигрантского журнала «Континент», чем как самобытный прозаик. Тем не менее шесть лет назад, то есть в период локдауна и пандемии по меньшей мере один его роман пережил второе рождение и обрел хоть и немногих, но все же заинтересованных читателей. Речь идет о «Карантине», который, как и «Семь дней творения», стал причиной вынужденной эмиграции их автора. Эта книга о том, как эпидемия холеры в Одессе в начале 1970-х стала причиной вынужденного простоя поезда, в котором герои проводят время в пьянстве и беседах с малознакомыми попутчиками.
Однако, этот изящно прикидывающийся реалистическим роман имеет еще и второе символически-мистическое измерение. Эта книга о духовной болезни своего времени, то есть начавшегося тогда почти двадцатилетнего «застоя», бездуховности и идеологического беспамятства. Максимов строит свой текст так, что возникает ощущение болезни всей страны, некой духовной заразы, от которой весь остальной мир оцеплен «железным занавесом». Почти за пять лет до «Карантина» в самиздате начала ходить поэма «Москва-Петушки», ставшая также сигналом глубочайшего душевного неблагополучия советского микрокосма. Совсем скоро Сергей Довлатов напишет свой «Заповедник», где пьянство также, как и у Венедикта Ерофеева, станет способом бегства целых социальных групп от идеологического маразма, литературной ретуши и навязанных сверху моделей человеческого поведения, эскапизма от тупой идейности, порицающей несоветские стили жизни. Максимов в «Карантине» строит повествование на встрече современности и истории, прошлого и настоящего, выраженной в мозаике разностильных и разножанровых историй.
Общество, которое исследует прозаик, ощутимо разлагается: в прежние идеалы социализма уже никто не верит, люди, живущие в атмосфере мощного идеологического прессинга, то и дело иронизируют, издеваются, подтрунивают над теми максимами, которые им спускают сверху. Тем больше заинтересованными оказываются их религиозные поиски. Как цитировал Бородин в своем романе «Расставание» Бердяева: «Альтернативой коммунизму является не буржуазность, а христианство». Это очень сильно ощущается в «Карантине»: погружаясь в прошлое (времена князя Владимира, петровское время, девятнадцатый век), автор показывает, что люди, не только русские, больны духовно достаточно давно, а коммунизм лишь впитал в себя вековые заблуждения многих поколений, придав им лишь внешне непротиворечивую идеологическую форму, глубоко внутри став синкретической лжерелигией для миллионов людей. Вот в одном из эпизодов герой жалеет своих идолов, не хочет креститься, в другом – тихий семинарист неожиданно перерождается в безжалостного диктатора, в третьем – простой писарь тщетно пытается спасти Церковь от подчинения государству в петровское время.
Максимов в «Карантине» изо всех сил пытается понять, где та развилка, пройдя которую страна пошла не туда, однако, приходит к выводу, что болезнь, которой мы страдаем, не специфически наша, русская, но общемировая, и имя ей безбожие и желание утвердиться на земле без Христа. И дело здесь, конечно, не только в идеалах социализма, ведь в одной из глав рассказана история крестьянских и солдатских бунтов против аракчеевщины: насилие власти сталкивается здесь со столь же чудовищным в своей непропорциональности ответом масс. Помимо всего прочего «Карантин» - это еще и мощная история лжелюбви, земной и грешной, отрицающей нравственные ограничения, социальные обязательства и духовные ориентиры.
Как показало дальнейшее развитие творчества Максимова, в частности его роман о Колчаке «Заглянуть в бездну», история нескольких поколений одной семьи «Семь дней творения», а также последняя книга автора «Кочевание до смерти» о духовных мытарствах русского интеллигента в эмиграции, писатель шел все дальше и дальше в деле обострения неудобных для нас вопросов о самих себе, вере и неверии, путях развития России. Известно, что реформы 1990-х Максимов не только не принял, но и сурово их обличал, видя в них не много не мало агонию страны. Чем же интересен «Карантин» сегодня для нас, только-только оправившихся от пандемии? Прежде всего своим непреходящим нравственным значением, глубочайшей уверенностью автора в том, что за физическими болезнями всегда стоят болезни духовные, главная из которых – апостасия, греховное отпадения от Бога, как Источника вечной жизни.
К счастью для всех нас, 1990-е не стали для страны смертью второй, не стали агонией. Семьдесят лет безбожия и преступно узаконенного насилия над инакомыслием остались позади, как и вавилонское пленение для иудеев. Сможем ли мы сегодня усвоить уроки этого периода, не отпадем ли от Бога вновь? Думаю, что Владимир Максимов, будь он жив, предостерег бы нас от поспешных ответов, и был бы прав, ведь сердце христианина не сомневается лишь в Боге, выставляя суровый счет самому себе и своим заблуждениям. Как писал Декарт: «Мир сомнителен, Бог несомненен». Полагаю, что Владимир Емельянович Максимов под этим бы подписался, а что касается его художественных произведений, то даст Бог, их время еще придет: наши соотечественники наедятся постмодерном и тенденциозно-плоским реализмом прилепинского типа и вспомнят, что когда-то писались действительно стоящие книги, готовые поведать нам правду о самих себе и способные отрезвить от опасностей духовной самовлюбленности не только отдельных людей, но и целые народы.